Джун

Техас

17 лет

— Мне очень жаль... но мы больше ничего не можем сделать.

Слова долетали до моих ушей обрывками, словно разрозненные капли дождя. Оцепенение распространилось по конечностям, лишив меня способности двигаться. Печальное лицо доктора Лонга расплылось перед глазами, словно те потеряли фокус, и каждая часть тела онемела.

Мне очень жаль...

Этот голос повторялся в моей голове, словно застрял в воронке. Он кружился и отражался эхом, пытаясь пробиться к моему замершему от шока сердцу. Я словно была замурована в какой-то кокон. Снаружи послышался отдаленный громкий вопль, но я не могла пошевелиться, чтобы увидеть, откуда он доносится. Боковым зрением я уловила какое-то движение, но не смогла отвести взгляд, чтобы рассмотреть, что это было. Послышался грохот, а за ним комнату заполнил гортанный, печальный крик, словно вырванный из самых глубин человеческой души.

... но мы больше ничего не можем сделать.

Сердце бешено заколотилось, слова доктора Лонга все еще пытались пробиться сквозь непроницаемые стены моего оцепенения наряду с криками и воплями снаружи.

Я потрясла головой в попытке осознать происходящее и сориентироваться, но безуспешно. Дыхание стало частым, и я почувствовала, как влажные дорожки бегут по моим щекам. Чья-то рука схватила мою, сжав ее так крепко, словно никогда больше меня не отпустит. Я моргала снова и снова, пытаясь сфокусироваться и выбраться из этого оцепенения. Успокаивающее прикосновение маминых рук, обнимающих меня за шею, вернуло мое сознание в реальность, и кабинет врача снова предстал перед глазами с предельной четкостью. И тогда раздались хриплые и отчаянные рыдания папы, а мамины дрожащие руки дали мне опору. Я судорожно вдохнула, позволяя прохладному воздуху кондиционера наполнить легкие.

Доктор Лонг по-прежнему сидел передо мной, а я смотрела в его печальное лицо. Мне очень жаль... но мы больше ничего не можем сделать.

Я ждала, когда на меня обрушится тяжкий груз реальности, когда крики и вопли вырвутся из горла, когда тревога, с которой я так долго сражалась, стиснет меня в своих железных объятиях. Но ничего не произошло. Мама рыдала, уткнувшись мне в шею, а папа опустился на колени и обнял нас обеих своими сильными руками, но я оставалась совершенно неподвижной. Ни дрожи. Ни слез, ни криков. Просто... оцепенение.

Я должна была умереть.

Мне семнадцать, и я должна была умереть.

После всей борьбы за последние годы: химиотерапии, лекарств, панических атак, всей боли — все подошло к концу. К своему удивлению я обнаружила в этом хоть какую-то каплю облегчения. Больше никакой боли, никаких лекарств, никаких уколов — только осознание того, что пришло время все отпустить.

— Джун, — прошептала мама, отрываясь от моей шеи.

Стоило взглянуть на нее, как мои губы задрожали. Не за себя, а за нее... и папу.

Он поднял голову. Его глаза были наполнены болью, острой и мучительной.

— Все хорошо, — едва слышно сумела выговорить я. — Я... со мной все в порядке.

— Малышка... — сказала мама, обхватив мои щеки ладонями. Она вглядывалась в мое лицо, будто видела меня в последний раз.

Доктор Лонг поднялся с места. Я проследила взглядом за его движениями. Родители смотрели на него так, будто он сейчас скажет, что все напутал. Что неправильно прочитал карту. Что по результатам на самом деле есть шанс. Есть надежда...

Но ее не было.

— Можете оставаться в палате столько, сколько нужно, — сказал он, сжав губы. — Я свяжусь с вами ближайшее время и сообщу план паллиативного лечения. — Доктор Лонг замолчал, и я увидела, как дернулся его кадык, словно он тоже боролся с нахлынувшими эмоциями. Затем он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Тишина, наступившая после его ухода, грозилась раздавить. Мама с папой подняли головы, глядя на меня красными от слез глазами, ожидая, сломаюсь ли я. Но оцепенение не исчезало.

— Мы можем поехать домой? — спросила я. Мне не хотелось оставаться в этой больнице ни секундой дольше, чем это было необходимо. Родители переглянулись, ведя какой-то безмолвный диалог, которого я не понимала.

— Конечно, — ответила мама и крепко взяла меня за руку.

Я смотрела на наши переплетенные пальцы. И казалось, что это не мою руку она держала. Возникло чувство, будто внезапно я стала наблюдать за миром со стороны. Словно больше не управляла собственным телом. Я не была у руля. Скорее сидела где-то сзади, наблюдая за происходящим на расстоянии, которое не могла сократить.

Я смотрела строго перед собой, когда мы вышли из палаты и проходили через отделение детской онкологии. Нас сопровождал ритмичный стук маминых каблуков по линолеуму, пока мы не оказались снаружи, на теплом техасском воздухе — четыреста двадцать два шага.

Мама крепко держала меня, пока мы не дошли до машины. Папа открыл дверь и помог мне забраться внутрь. Я пристегнулась, действуя на автопилоте. Попыталась хоть что-то почувствовать, заставить сознание побороть эту непонятную отстраненность, но ничего не произошло.

Папа завел машину, и всю дорогу до дома мы ехали в тишине. Краем глаза я ловила обеспокоенные взгляды, которыми обменивались родители. Видела, как они то и дело оборачивались ко мне, ожидая, что я сорвусь, заговорю — сделаю хоть что-нибудь. Но я лишь неподвижно наблюдала за пейзажами в окне машины, не покидая кокона безопасности, который нашла в себе самой.

Деревья покачивались на полуденном ветерке. Птицы пели и взмывали ввысь, пикируя и паря в воздухе. Солнце сияло на кристально-голубом небе. Мир оставался прежним.

Но я должна была умереть.

Я глубоко вдохнула, почувствовав небольшой комок в груди. Паника, боль, выворачивающий наизнанку страх должны неизбежно появиться, когда узнаешь, что твои дни на этой земле сочтены, но оцепенение не отпускало. Я взглянула на свою руку, которая по-прежнему казалась чужой.

Мы добрались до дома буква в одно мгновение. Я взглянула на наш небольшой домик. Все выглядело так же, как и всегда. В этом было некоторое утешение: когда жизнь переворачивается с ног на голову, хоть что-то остается неизменным.

Дверь с моей стороны открылась, и папа протянул ладонь, чтобы помочь мне выбраться из машины. Я взяла его за руку и позволила отвести меня в дом. Но стоило нам войти, как вездесущая тишина начала вытеснять оцепенение. Укол за уколом тревога стала впиваться мне в грудь своими колючими иголками.

— Джун? — позвала мама. Ее печальные глаза поймали мой взгляд. Я не знала, как реагировать. Как вообще нужно себя вести, когда тебе говорят, что ты умираешь? Я не знала правил.

— Мне нужно на свежий воздух, — сказала я, направившись на задний двор, и слышала, как родители пошли за мной следом. — Пожалуйста... просто дайте мне сходить туда одной, — остановилась я и произнесла, не оборачиваясь. — Мне нужно побыть в одиночестве.

Я не смотрела на них, покольку больше не могла выносить эту печаль на лицах. Но и не пыталась их оттолкнуть. Мне просто нужно было подышать и найти путь обратно к самой себе.

Солнце, льющееся сквозь окна, рассыпало радужные блики по кухонным столешницам, а в воздухе все еще витал едва уловимый аромат хлеба, который мама испекла утром. Я позволила этим ощущениям окутать меня и вышла на заднее крыльцо. Деревянный пол скрипнул под ногами. Я облокотилась на перила и снова взглянула на свои руки, сжав пальцы. Ногти были короткими и ломкими, но в остальном выглядели нормально. Я глубоко вдохнула, и легкие наполнились воздухом. Суставы рук и ног ныли.

Но я была в порядке и вовсе не чувствовала, что моя жизнь на этой земле подошла к концу.

Мое тело, может быть, и ослабло, но душа пылала жизнью. И это противоречие не давало мне покоя. На верхушке дерева в лесу у нашего дома запела птица, и я подняла голову. Легкий ветерок коснулся щек, пока я наблюдала за ней. Словно почувствовав мое внимание, она взглянула в мою сторону.

А спустя мгновение улетела.

Мне бы хотелось сейчас сделать то же самое: подняться в небо и затеряться в облаках.

Мне так жаль...

Я боролась так долго. Видимо, по своей наивности я верила, что смогу выздороветь. Да, многие методы лечения мне не помогали, но я всегда думала, что рано или поздно найдется что-то эффективное, что одна из процедур сработает. Вопрос был лишь в том, какая именно.

Сердце забилось чаще. Я сжала руки в кулаки, но это чувство отстраненности все равно никуда не исчезло, будто мое истинное «я» было заперто где-то на задворках сознания.

Я подошла к садовым качелям и присела.

Дверь за моей спиной распахнулась. Обернувшись, я увидела родителей и улыбнулась впервые за последние несколько часов.

— Так и знала, что вы не сможете усидеть на месте.

Мама тоже улыбнулась, но эта улыбка быстро сменилась скорбью, а из глаз покатились слезы. Родители сели на качели по обе стороны от меня и взяли мои ладони в свои. На мгновение мне удалось почувствовать, что мои руки снова принадлежат мне.

— Дорогая, — позвал папа, и я повернулась к нему. — Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю, — ответила я, покачав головой. — Точнее, я ничего не чувствую. — Я издала горький смешок. — Наверное, у меня шок.

Мама вытерла глаза. Я повернулась и положить голову ей на плечо, глядя на поля за нашим домом и на лес, виднеющийся сбоку. Мне нравился этот вид.

— Никогда не думала, что до этого дойдет.

— Мы тоже, — сказал папа, а мама крепче меня обняла. — Мы тоже.

Больше никто не произнес ни слова. Да и что еще еще тут сказать? Мы просто сидели на крыльце, пока не зашло солнце, и оставались там еще какое-то время, пока на небе не показалась луна, напоминая нам о том, что пролетел еще один день, которых у меня на счету теперь и так осталось немного.

Я понятия не имела, что будет дальше, поэтому просто наслаждалась жизнью в окружении двух самых любимых людей и просто дышала.

Два дня спустя мы снова оказались в кабинете доктора Лонга. Я не имела понятия, зачем нахожусь здесь, и, как ни старалась убедить свое сердце не радоваться раньше времени, ниччего не могла поделать со вспыхнувшей искрой надежды.

Папа и мама сидели рядом. Последние два дня они почти не отходили от меня ни на шаг. Эти сорок восемь часов принесли с собойи мириады эмоций. Но чувство отстраненности никуда не делось. Я смотрела на свое отражение и не узнавала девушку в зеркале, впрочем, за время лечения это случалось не раз. Месяц за месяцем мне казалось, что я превращаюсь в кого-то другого, становлюсь совершенно другим человеком. Лишь одно оставалось неизменным.

Моя любовь к писательству.

Очередная вспышка боли пронзила тело. Несмотря на грядущие страдания, слабость и на то, что я медленно умирала день за днем, больше всего меня угнетала мысль, что я не стану писательницей, как планировала. Мечты, планы... все это испарилось.

Сердце едва не остановилось, когда я осознала, что никогда не смогу влюбиться. Мне было семнадцать, и я ни разу не любила. Меня ни разу не целовали. Ни один парень не держал меня за руку. У меня никогда не было моего «долго и счастливо».

И теперь уже не будет никогда.

Дверь за нашими спинами открылась. Доктор Лонг улыбнулся нам и направился к своему рабочему месту.

— Здравствуйте, спасибо, что пришли.

— Все в порядке? — спросил папа.

Сердце, казалось, подпрыгнуло к горлу в ожидании слов доктора Лонга.

Мама и папа крепко сжали мои ладони в своих. Доктор держал в руках какие-то бумаги, а выражение на его лице стало другим по сравнению с тем, что было два дня назад. В нем появилось нечто похожее на проблеск… надежды?

Мое сердце забилось еще быстрее.

— Прошу прощения, что пришлось вызвать вас так быстро, но я буквально только что получил новости, которыми мне не терпится поделиться, и это очень срочно.

— Мы слушаем, — сказал папа.

— Недалеко от Остина проводят клинические испытания, — начал доктор Лонг, переходя сразу к делу. — Несколько недель назад, когда я заподозрил, что лечение Джун не приносит результатов, то внес ее в список возможных кандидатов на случай, если ее анализы окажутся такими, как я и опасался.

Клинические испытания? Я даже не думала, что меня могут взять для участия в подобных испытаниях.

Доктор Лонг развернул к нам компьютер и открыл электронное письмо. Он указал на экран, но я не сводила глаз с его лица.

— Одна фармацевтическая компания разрабатывает новый метод лечения для подростков с острой миелоидной лейкемией¹. — Я замерла. Болезнь, с которой я боролась больше года. — В частной клинике на ранчо, менее чем в часе езды от Марбл-Фолс, что рядом с Остином, есть восемь мест. — Он подвинул к нам брошюру через стол. — Изначально кандидатуру Джун отклонили, поскольку у нее все еще наблюдались некоторые признаки улучшения. Но когда я обсуждал с ними несколько дней назад то, что ваше лечение перестало помогать, они сказали, что место, возможно, освободится.

Доктор Лонг замолчал, и на его лице промелькнула тень печали. И тогда до меня дошло: место освободилось, потому что кто-то другой не справился. Подросток с ОМЛ, как и у меня, ушел из жизни.

У мамы вырвался сдавленный всхлип, но я была слишком поглощена словами доктора.

— Джун, — обратился он напрямую ко мне. — Эти испытания... — Он покачал головой. — Не буду врать, будет тяжело, но это наш последний шанс. — Затем доктор повернулся к родителям. — Разумеется, это стационар. Есть жилой корпус для семьи. Я не знаю, получится ли у вас решить вопрос с работой, но это реальный шанс на ремиссию для Джун. — Доктор Лонг постучал по брошюре. — Вам понадобится пару часов, чтобы это изучить, но ответ мы должны дать до конца дня. Это перевернет вашу жизнь с ног на голову... но это шанс. Наш последний шанс.

Я взглянула на родителей. Они были совершенно раздавлены. Последние несколько дней стали для них непосильной ношей.

— Я хочу попробовать, — сказала я твердым голосом.

Мама кивнула и посмотрела на папу.

— Мы сделаем все, чего бы это не стоило, — сказал папа. Едва заметная улыбка коснулась его губ. Он повернулся ко мне и поцеловал меня в лоб. — Малышка, у тебя будет этот шанс и сделаем все, чтобы он сработал. — Его голос сорвался — Я не могу тебя потерять. — Он покачал головой, и слезы упали на линолеум. — И не позволю этому случиться.

Только тогда слезы хлынули ручьем из моих глаз. Впервые с тех пор, как мне сообщили о четвертой стадии, я сорвалась и просто кивнула папе, не в силах вымолвить ни слова.

Когда я снова посмотрела на свои руки, прерывисто выдыхая воздух, то наконец-то почувствовала, что они снова мои. Глянув в окно, я осознала, что снова стала собой.

— Мы согласны, — сказал папа доктору Лонгу, вырывая меня из раздумий. — Когда выезжаем?

Голоса доктора и родителей, обсуждавших наши планы, превратились в белый шум, пока я смотрела в окно на яркое техасское солнце. Я почти физически ощущала, как его исцеляющие лучи касаются моего лица.

Надежда.

Я чувствовала проблеск надежды.

И я собиралась держаться за нее изо всех сил.