Я проснулся в четверг, двадцать четвёртого мая, в половине шестого утра.

В первую минуту я даже не понял, где я. Потолок был с лепниной, шторы — тяжёлые, и за окном кричал петух — откуда-то из-за реки, тонкий, заливистый. Я полежал минуту, прислушиваясь. Хабаровск. Мой жёлтый дом. Моя спальня с балдахином. Я дома.

И ещё одно — у меня в голове было ясно. Не как в первое утро, не как на пароходе по дороге туда, не как в Благовещенске. Просто ясно. Без лишнего шума, без посторонних голосов, без того дробного, мелкого внутреннего трепета, который у меня держался все эти три недели и к которому я уже почти привык. Я открыл глаза, понял, где я, и сразу стал думать о первом деле на сегодня. Это была хорошая голова. Она работала по уставу.

Первое дело на сегодня было — Селиванов.

Я встал, побрился — руки шли по своему. Оделся. Артемий внёс чай. Я выпил, не торопясь, у окна, глядя на Амур. На реке стоял ровный утренний пар, и ниже по течению, у Зейской косы, видно было паровое судно, идущее вниз — наш «Великий Князь Владимир Александрович» уже отправился обратно в очередной рейс. Капитан Замятин, я надеялся, до конца сезона ещё несколько раз меня покатает по Амуру. Хороший капитан.

К семи я был у Селиванова. Он встретил меня в кабинете — в полном будничном мундире, с шашкой, как всегда. По его лицу я сразу увидел, что он соскучился — не по мне лично, по совместной работе. Девять дней без меня, без обсуждений у карты, без живого начальника в кабинете — это для штабиста, который только что нашёл себе командующего по душе, было долго.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство.

— Доброе утро, Андрей Николаевич. Я с дороги. Расскажите, что у вас.

Я сел в то же кресло, что и в прошлый раз. Селиванов остался стоять — потом, по моему приглашению, сел напротив.

— У меня, ваше высокопревосходительство, по округу спокойно. По линии КВЖД — спокойно. По донесениям наших разведчиков из Гирина и Цицикара — без изменений: ихэтуани в Хэйлунцзяне пока не появляются открыто, но эмиссары идут с юга. По Благовещенску — Грибский присылал мне телеграмму вчера, благодарил за вашу инспекцию и за обещанные орудия. Видно, остался доволен.

— Доволен — это хорошо. Орудия мы ему пришлём?

— Я уже отдал распоряжение. Из Хабаровского склада берём два полевых трёхдюймовых, плюс один шестидюймовый осадный, в Благовещенске они будут к десятому июня. Расчёты — через начальника артиллерии округа, я с ним вчера говорил, он подберёт.

— Прекрасно. И — патроны для зарубинского полка?

— Тоже к десятому июня, по сорок штук на штык дополнительно.

— Хорошо.

Я помолчал. Селиванов на меня посмотрел.

— Ваше высокопревосходительство. У вас вид усталый. С Благовещенска что — тяжело?

— Тяжело, Андрей Николаевич. Но — продуктивно. Грибский подписался не лезть с китайцами без меня. Зарубин — мой по существу. Линевич — со мной до конца. Чичагов прибудет седьмого июня. У меня в общей картине, кажется, всё стало.

— Это, ваше высокопревосходительство, отлично.

— Не льстите, Андрей Николаевич. Это пока что — заготовка. Готовить я научился за три недели. А исполнять — пока ещё не приходилось.

Селиванов улыбнулся уголком рта. Это, как я уже понимал, была у него манера — улыбаться без зубов, скупо, как смету согласовывают.

Мы посидели у него часа полтора. Я ему рассказал про Благовещенск — без всякой Михайло-Семёновской, разумеется, она в этот разговор не входила; про Грибского, про Зарубина, про береговую оборону, про обещанное мной интендантство и про мою договорённость с Грибским по китайскому населению. Селиванов слушал, кивал, иногда вставлял короткие вопросы. Один раз — про Линевича.

— Николай Петрович вас поддержал, ваше высокопревосходительство?

— Поддержал.

— Это, простите, для меня неожиданно. Николай Петрович — человек хороший, но осторожный. Он обыкновенно не спешит обещать. Если он обещал — это серьёзно.

— Это и было серьёзно, Андрей Николаевич. Он мне сказал прямо: «мы тут с тобой одни». Я это запомнил.

Селиванов кивнул.

— Это значит, что он сам считает положение серьёзным. Николай Петрович такие фразы попусту не бросает.

— Я тоже так подумал.

Помолчали. Селиванов отпил чая.

— Ваше высокопревосходительство, ещё одно. По плану — я за эти девять дней успел переписать его набело со всеми вашими поправками, плюс с моими, которые у меня появились по результатам ваших замечаний прошлой недели. Ещё двенадцать страниц. Если позволите — отдам через два дня в окончательном виде.

— Отдавайте.

Я встал. Селиванов встал.

— Андрей Николаевич. Я к вам как обычно, через день, утром. Завтра — дам знать.

— Слушаюсь.

Я вышел из штаба и поехал к себе. По дороге, по Тихменевской, я смотрел на свежее майское утро и думал, что в Хабаровске сегодня — настоящее лето впервые. На улицах было оживлённо, горожане шли в лавки, школьники возвращались с утренней службы (вчера, оказывается, был какой-то праздник, я не обратил внимания). Цвели какие-то деревья — белыми крупными цветами, по улице шёл от них тонкий медовый запах.

У дома меня встретил Артемий. На лице у него было торжественное выражение.

— Ваше высокопревосходительство. От Аркадия Васильевича. Привезли только что.

И он протянул мне толстый коричневый пакет — из плотной серой бумаги, с тяжёлой сургучной печатью военного министерства.

Я взял. Подержал в руке. Тяжёлый — листов на десять, не меньше. Печать — целая, не вскрытая. Адресовано — лично командующему войсками Приамурского военного округа, в собственные руки, с пометкой «секретно».

Курьер из Петербурга пришёл на день раньше, чем я ожидал. И с гораздо более тяжёлым пакетом.

— Спасибо, Артемий. В кабинет.

Я поднялся к себе. Сел за стол. Положил пакет перед собой. Посидел минуту, не трогая. Потом — взял серебряный нож-дельфинчик, аккуратно вскрыл сургуч.

Внутри было несколько документов. Сначала — само письмо от Куропаткина, на трёх страницах, ровного каллиграфического почерка военно-министерского переписчика, с правками самим министром. Затем — копия высочайшего рескрипта на моё имя, подписанная государем императором, в один лист с большой золотой печатью. Затем — приложение Военного министерства с разбивкой по моим шести пунктам, на четырёх страницах, с пометками «разрешается», «разрешается с оговоркой», «отказывается», «передаётся на усмотрение командующего». Затем — отдельная записка министра, на полстраницы, частная, без печати, с собственноручной подписью «А. Куропаткин».

Я начал с письма.

«Многоуважаемый Николай Иванович. Письмо Ваше за номером таким-то от 8 сего мая, доставленное курьером 18 числа сего же месяца, я с пристальным вниманием прочитал и в тот же вечер доложил государю императору. Государь изволил принять Ваши соображения весьма благосклонно и в течение часа обсуждал их со мной в Своём кабинете, по итогам какового обсуждения и составлен прилагаемый высочайший рескрипт».

Я отложил письмо, взял рескрипт.

«НАШЕМУ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТУ ГРОДЕКОВУ. Государь Император, изволив принять во внимание представленные Вами соображения и засвидетельствовав Своё особенное благоволение к Вашей служебной деятельности, изволил повелеть: разрешить Вам, в качестве командующего войсками Приамурского военного округа и приамурского генерал-губернатора, принять немедленно подготовительные меры по укреплению вверенных Вам областей, в объёме, согласованном с Военным министерством. Засим Государь Император желает Вам успеха в Ваших трудах. На сем рескрипте собственною Его Императорского Величества рукою написано: „Помоги Вам Бог. НИКОЛАЙ“. Гатчина, 19 мая 1900 года».

Я перечитал рескрипт ещё раз. Потом ещё раз. Потом отложил его, помассировал виски пальцами.

«Помоги Вам Бог».

Это, по русской дореволюционной традиции, была не просто формула. Это была — реальная личная резолюция. Государь сел и собственной рукой это написал. Потому что верил, потому что чувствовал, потому что считал — что важно. Не «согласен», не «утверждаю», а «помоги Вам Бог».

Что ж, голубчик. Спасибо. Раз он это написал — значит, у меня в Петербурге дело сейчас идёт лучше, чем я могу видеть отсюда. Витте, Куропаткин, государь — все втроём за подготовку. Это, в общем, мой максимум на сегодняшний день.

Я взял приложение Военного министерства и пошёл по моим пунктам.

Пункт первый — пополнение запасов в Хабаровске, Благовещенске, Никольск-Уссурийском до полной нормы военного времени. Разрешается полностью. Финансирование — из чрезвычайного фонда Военного министерства. Срок начала исполнения — немедленно, по получении настоящего рескрипта.

Пункт второй — приведение в повышенную готовность пароходного флота Амурско-Уссурийской казачьей флотилии. Разрешается полностью. Аналогично.

Пункт третий — усиление пограничных караулов на правом берегу Амура и на Уссури. Разрешается с оговоркой: только в порядке обыкновенной службы, без официального объявления, и без увеличения числа застав. Допускается удвоение количества караульных при существующих заставах.

Пункт четвёртый — подготовка дополнительных помещений для возможного размещения войск. Разрешается полностью.

Пункт пятый — летние сборы амурских и уссурийских казачьих сотен в полном составе. Разрешается с оговоркой: проводить сборы под видом обыкновенных летних учебных сборов, без объявления о боевой готовности; финансирование — из казначейства округа.

Пункт шестой — разрешить штабу округа разработку оперативного плана действий на случай осложнений в Маньчжурии. Разрешается полностью. План представить Военному министерству к 1 сентября сего года.

Шесть из шести.

Я откинулся в кресле и долго смотрел в потолок.

Шесть из шести. Без единого отказа. Только две оговорки — обе мягкие, обе с пониманием, обе по существу не отнимающие у меня ничего. Мне разрешено всё, о чём я просил, и сверху ещё — финансирование из чрезвычайного фонда Военного министерства, а это сумма, которая, по моим прикидкам, идёт на десятки тысяч рублей. Мне дали — карт-бланш. Под мою ответственность, разумеется. С обязательством представить план к сентябрю. Но — карт-бланш.

Это был тот результат, на который я в начале мая не смел и надеяться.

Я посидел ещё минуту, потом взял частную записку Куропаткина.

«Многоуважаемый Николай Иванович, частным образом, минуя министерскую канцелярию.

По обсуждённым нами через переписку вопросам всё устроилось наилучшим образом. Государь поддерживает Вас твёрдо. По сведениям, Сергей Юльевич Витте, прочитав Ваше письмо к нему через мой стол, изволил сделать пометку: „Гродеков — единственный трезвый человек на Дальнем Востоке“. У него, как Вы знаете, такие пометки случаются нечасто.

Прошу Вас, однако, об одной осторожности. Известный Вам круг людей вокруг нашего общего знакомого Б. в последние недели весьма активизировался. Они имеют доступ к высочайшему уху и пользуются им, по моим сведениям, не для облегчения нашей с Вами работы. Прошу Вас в Ваших действиях по округу — особенно в той части, где они могут касаться корейского направления — соблюдать ту же осторожность, какая обыкновенно у Вас на письме. И, если будет возможно, увидеть ту же осторожность у Ваших подчинённых.

С искренним и личным уважением, А. Куропаткин».

Я перечитал записку дважды.

Витте читал моё письмо к нему через стол Куропаткина. Это значит, что моё письмо, отправленное двадцать дней назад почтой, дошло до Министерства финансов уже несколько дней как. И — Витте на нём оставил пометку. И — пометка эта вышла за пределы Министерства финансов, и о ней узнал Куропаткин. То есть Куропаткин и Витте — действительно объединились по моему делу. Это был тот канал, который я хотел открыть. И он открылся — без всяких моих повторных ходов, естественным течением событий.

«Безобразов в последние недели весьма активизировался» — так писал министр. Это значит, что в Петербурге уже идёт настоящая борьба, и эта борьба идёт не позади моей спины, а с моим участием. Я в Хабаровске за тысячи вёрст, и я в этой борьбе уже был — на стороне Куропаткина и Витте, и они оба это знают.

«Соблюдать осторожность в той части, где может касаться корейского направления». То есть Куропаткин меня предупреждает: безобразовцы будут вас прощупывать. Через Алексеева, через консулов, через какие-нибудь частные письма. Не клюйте.

Я кивнул сам себе. Это я и так знал. Но хорошо, что Куропаткин мне это подтвердил частной запиской, без печати. Это значит, что он мне теперь доверяет настолько, что без печати позволяет себе писать. А это, в министерстве военном, дорогого стоит.

Я положил записку в боковой карман кителя, рядом с другой запиской — от Кречетова с порошками. Эту я сожгу вечером, в камине, чтобы ни одна копия не осталась. Так у нас в советских штабах поступали с письмами особой важности — и я этому не разучился.

Затем я взял основное письмо Куропаткина и дочитал.

Куропаткин писал по-генеральски: рассыпался в благодарностях за обстоятельность донесения, передавал привет Селиванову, выражал надежду на «самые плодотворные плоды Вашей энергии». Под конец просил представлять отчёт об исполнении два раза в месяц — пятого и двадцатого числа, шифрованной телеграммой. Это была — формальность, которую я ожидал.

Я свернул всё, положил обратно в коричневый пакет. Запер пакет в верхний ящик стола. Ключ положил во внутренний карман.

И — впервые за месяц — улыбнулся.

Не радостной улыбкой, не победной — а тихой, длинной, для самого себя. Я подумал: вот, голубчик, и вышел один акт. Я с вторым мая жил, не зная, что у меня получится из писем в Петербург, из Селиванова, из Грибского, из Линевича, из всей той сети, которую я тянул из своего кабинета. И вот — двадцать четвёртого мая — у меня на столе государь сам пишет «помоги Вам Бог». Я прошёл этот круг.

Что не значит — что прошёл всю работу. Работа только начинается. Через тридцать с лишним дней — Благовещенск. Через пятьдесят — поход за Амур. Через год — переговоры. Через четыре — Цусима. Через пять — пятый год, который я обязан переиграть ровнее.

А пока — у меня было разрешение государя императора.

Я встал, прошёл по кабинету. Подошёл к окну. Открыл его. Снаружи дул лёгкий тёплый ветерок, пахло цветущими каштанами и где-то — далёкой едой из соседнего двора. Жарили рыбу, я думаю.

Где-то внизу, на улице, прошёл с тележкой китайский торговец, кричал на ломаном русском:

— Капу-у-уста кита-айская! Огур-р-рцы маринова-а-аные! Покупа-айте!

Я посмотрел на него с балкона. Маленький, в синей курте, в широкой соломенной шляпе, с длинной косой за спиной. Тащил тележку с овощами. Лицо у него было обыкновенное, трудовое, с морщинами. Лет ему было под пятьдесят, может, под шестьдесят. Жил он, видимо, на восточной окраине, в китайском квартале.

Я постоял у окна. Подумал: ну вот. Вот за тебя, голубчик, я нынче и поставил подпись государя императора. Чтоб тебя летом, на третий день июля, никто не загнал в воду в Благовещенске. Чтоб ты огурцы маринованные дальше развозил по Хабаровску, и чтоб тебе их у тебя в лавке никакой казак не разнёс по приказу никакого военного губернатора. Ты, голубчик, об этом не знаешь. И знать не должен. Но это, в общем, и есть моя сегодняшняя работа.

Закрыл окно. Сел за стол. Достал чистый лист бумаги.

Пора было писать Витте.

В прошлый раз — три недели назад — я ему писал короткое, формальное, под предлогом КВЖД. Это письмо было — приглашение к разговору. На него он отозвался — пометкой через стол Куропаткина. То есть — отозвался положительно, но косвенно, без прямого ответа. Это, я понимал, было нормально для него: министр финансов не может писать командующему окраинного округа напрямую — это нарушение служебной субординации, на которое в Петербурге всегда найдутся доносчики. Витте мне написал бы — но не мог.

Значит, мне нужно — продолжать ему писать. Без ожидания ответов. С таким расчётом, чтобы каждое моё письмо лежало у него на столе, и чтобы он каждое читал. И — со временем — делал ещё пометки, которые до меня доходят через Куропаткина или ещё через кого. Это и есть канал.

Я взял перо.

«Многоуважаемый Сергей Юльевич, милостивый государь.

Имею честь сообщить Вам, что ныне получен мной высочайший рескрипт, разрешающий мне принять подготовительные меры по укреплению вверенного мне округа. Я начинаю исполнение немедленно. По получении распоряжения позволю себе сообщить Вам следующее, что относится к интересам строительства Восточно-Китайской железной дороги.

В настоящее время по линии работ Общества в полосе её отчуждения сложилось положение, при коем главной угрозой для целостности дороги представляются не регулярные цинские войска, а так называемые „боксёрские“ отряды, проникающие в Маньчжурию из Чжили. Эти отряды, насколько возможно судить по донесениям наших консулов, не имеют единого командования и слабо вооружены — но многочисленны и пользуются поддержкой части местного населения. Нападения с их стороны, по моим прогнозам, наиболее вероятны в июне-июле сего года, в полосе между Харбином и Цицикаром, особенно на железнодорожных мостах и небольших станциях.

Имею честь предложить Вам, ваше высокопревосходительство, рассмотреть со своей стороны вопрос о возможном усилении охранной стражи Общества на этом участке. Считаю своим долгом отметить, что помощь, оказываемая русскими войсками, при всём её военном значении, может оказаться в политическом отношении чувствительной — присутствие большого числа русских регулярных войск на территории Цинской империи, даже в полосе отчуждения, способно вызвать дипломатические осложнения. Усиление же гражданской охраны Общества — не вызывает.

Если Вы найдёте возможным со своей стороны увеличить число штыков в охранной страже к концу июня сего года хотя бы на пятьсот человек — со своей стороны я готов оказать со своими полномочиями полное содействие в их вооружении, обмундировании и обучении на территории моего округа, что позволит избежать необходимости перевозить в Маньчжурию людей, до того не служивших, и сократит время на подготовку.

Засим, ваше высокопревосходительство, остаюсь с искренним и почтительным уважением,

готовый к Вашим услугам, Н. Гродеков, генерал-лейтенант, командующий войсками Приамурского военного округа, приамурский генерал-губернатор.

Хабаровск, 24 мая 1900 года».

Перечитал. Подумал.

Хорошо. На этот раз — конкретное предложение. Не общая благожелательность, а реальная сделка: я тебе помогу набрать пятьсот человек охраны, а ты у себя в Министерстве это санкционируешь. Это, во-первых, реальная польза для КВЖД. Во-вторых, реальная возможность для меня иметь под рукой ещё пятьсот штыков, которые формально подчиняются Витте, но фактически тренируются на моей территории, у моих офицеров. В-третьих — это первый шаг к настоящему сотрудничеству, с конкретным результатом, на который можно ссылаться в дальнейших разговорах.

Я подписал. Свернул. Запечатал.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Это к Соломину. Скажи: лично министру финансов, заказным с уведомлением, как и в прошлый раз. Не телеграфом.

— Слушаюсь.

Артемий взял пакет, ушёл.

Я остался в кабинете. Постоял у окна. Уже начинался полдень. На пристани разгружали ещё одну баржу — на этот раз с лесом, длинные брёвна катились по сходням, грохотали по дощатому настилу.

Я сел в кресло. Достал из ящика тетрадь. Открыл на чистой странице. Подержал перо.

Подумал.

И записал — коротко, как всегда:

«День двенадцатый. Рескрипт получен — шесть из шести. „Помоги Вам Бог“. Витте дал пометку: „единственный трезвый“. Куропаткин — мой союзник, в частной переписке. Безобразов — активизировался, осторожность. Витте — второе письмо ушло, с предложением о пятистах штыках охранной стражи. Время до Благовещенска: 38 дней».

Закрыл. Сунул в ящик.

И подумал — глядя на льва, который смотрел на меня уже совсем по-человечески: ну вот, голубчик. Часть вторая — закрыта. У нас есть круг, есть план, есть деньги, есть рескрипт. Дальше — гроза.

Гроза, я знал, начнётся через месяц с небольшим. У меня было на подготовку — ещё пять, может быть, шесть недель. И за эти недели — нужно было собрать всё, что у меня есть, в один кулак. Чтобы первого июля, когда с того берега полетят снаряды, у меня в Благовещенске стояло не то, что было в моём учебнике истории, а то, что я сам туда, по крупице, по неделе, по решению, выстроил.

Чичагов — седьмого июня. Это первая большая встреча. С ним — нужно говорить долго и подробно. Селиванов — уже мой. Зарубин — уже мой. Грибский — под подпиской. Линевич — за плечом. Куропаткин — поддерживает. Витте — заинтересован.

Если у меня всё это сложится — у меня в июле будет другая страна, чем была в учебнике.

Я встал из кресла. Прошёлся по кабинету. У окна остановился. Хабаровск за окном жил своей обыкновенной жизнью. Соборная площадь, набережная, лавки, телеги, мальчишки с удочками, китайский торговец с тележкой капусты. Город спал и просыпался, не подозревая, что у его генерал-губернатора в верхнем ящике стола лежит пакет с собственноручной припиской государя.

«Помоги Вам Бог».

— Помоги, голубчик, — сказал я тихо. — Я постараюсь.

И пошёл вниз — обедать. У меня сегодня впервые за месяц было ровно по уставу.