Две недели прошли быстро.

Это, в общем, главное, что я могу сказать про последний отрезок мая и первую неделю июня тысяча девятисотого года. Я работал по двенадцать часов в сутки, иногда по четырнадцать, и ложился спать с одной мыслью — что не успел сделать сегодня всего, что должен был. Утром вставал с другой — что и сегодня не успею. Между ними — день, заполненный донесениями, телеграммами, совещаниями, поездками в штаб, инспекциями складов и каких-то ангаров на пристани. Иногда я под вечер сидел в кабинете и думал, что у меня в голове — каша. Из приказов, из имён, из цифр, из расписаний поездов от Иркутска. Я её разгребал по ночам, в тетрадке, которая у меня уже подходила к концу — пора было заводить вторую.

К седьмому июня — дню, на который я ждал Чичагова — у меня по округу было сделано следующее.

Запасы продовольствия и боеприпасов в Хабаровске и Никольск-Уссурийском доведены до полной нормы. В Благовещенске Зарубин телеграфировал, что у него к десятому числу будет тоже норма — последняя баржа с патронами шла к нему по Амуру, должна была прибыть на днях. Орудия — два полевых трёхдюймовых и одно шестидюймовое — уже стояли на батареях, под расчётом унтер-офицера Пирогова, обученного при моём начальнике артиллерии полковнике Кодинцове за две недели интенсивных занятий. Кодинцов докладывал мне, что Пирогов — действительно золото, и что расчёты уже стреляют не хуже, чем стрельбой с двухлетней выучки. У меня по этому поводу было приятно на сердце.

Пароходный флот Амурско-Уссурийской флотилии — приведён в готовность. Все семь имеющихся пароходов прошли осмотр механиков, заправлены углем по полной, экипажи на местах. Капитан Замятин с моего «Великого Князя Владимира Александровича» — на нынешнее время был неофициально привлечён к работам по флотилии, как опытный речной судоводитель. Я ему, помимо обыкновенного жалованья, обещал вне очереди представление к чину капитана первого ранга, если он согласится оставаться в Хабаровске на лето. Он согласился.

Пограничные караулы на Амуре и Уссури — удвоены, без объявления. Это сделал лично Селиванов — с минимумом бумажной возни, под видом обыкновенной летней практики казачьих сотен.

Дополнительные помещения для войск — в Хабаровске мы освободили два больших склада на пристани, провели в них элементарное обустройство (нары, печки), и теперь у меня была дополнительная казарменная ёмкость на полк. В Благовещенске — Грибский, по моему запросу, договорился с городской управой о временном переоборудовании двух гимназий и одного купеческого особняка — на случай, если придётся срочно размещать прибывающие части.

Летние сборы казачьих сотен — объявлены, под обыкновенным предлогом, и идут плавно. У Линевича в Никольск-Уссурийском — две сотни уже на сборе, с двадцать пятого мая. У атамана Уссурийского войска — три сотни. На Амуре, у атамана Покровского округа войскового старшины Чубаря — две сотни. Чубарь, между прочим, прислал мне частное письмо, в котором сообщал, что школа для девочек в Покровке начинается осенью, в особом помещении, выделенном местным купцом по имени Громов. Учительница нашлась — выпускница хабаровской женской прогимназии, по фамилии, не буду в скобках, дочь местного псаломщика, готова приехать в августе. Это, по справедливости, в моих делах за две недели было — не самое крупное, но самое тёплое. Я положил Чубаря Луку Тарасовича в особый список, в голове, под пометкой «свой человек по делу».

Оперативный план Селиванова — переписан набело со всеми моими и его поправками, прошит, подписан мной и Селивановым, лежит в железном шкафу штаба под двумя замками. Копия — у меня в кабинете, в верхнем ящике стола, рядом с пакетом Куропаткина.

Чичагов в этом списке имел отдельную важность. Чичагов был — недостающим звеном по моей южной — морской — части. Все мои предыдущие приготовления касались Маньчжурии, Амура, Уссури. Никольск-Уссурийского, Благовещенска, Хабаровска. Это было — не вся карта. Вторая половина карты — Владивосток, Уссурийский залив, Корея — у меня была сейчас почти не охвачена. И эту часть мог закрыть только Чичагов.

Поэтому я ждал его с особенным вниманием.

Восьмого июня — седьмого, как Чичагов писал, не получилось, его задержал шторм в Татарском проливе на пути из Владивостока в Хабаровск — вечером в восьмом часу к моему дому подъехал тарантас, и в гостиной у меня появился человек, какого я ещё не видел.

Чичагов был — высокий, худощавый, очень прямой в осанке, лет под пятьдесят. Лицо у него было — узкое, благородное, с тонким орлиным носом, с серо-голубыми, очень внимательными глазами, с короткой, аккуратно подстриженной русой бородой. Военный мундир сидел на нём — как у людей Пажеского корпуса, с особенной выправкой, без всякой мужицкой грубости. Голос — мягкий, спокойный, с лёгкой петербургской интонацией. Если у Селиванова было — лицо служаки-кадровика, у Зарубина — кадровика-полковника, у Грибского — лицо военно-административной выправки, у Линевича — простое лицо старого приятеля, то у Чичагова было лицо — петербургского интеллигента, по случайности оказавшегося военным.

Я к нему вышел в гостиную в обыкновенном будничном кителе, без шпаги. Чичагов поклонился мне ровно так, как офицеру старшему в чине положено, но по-человечески, без подобострастия.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство. Простите, что задержался.

— Здравствуйте, Николай Михайлович. Шторм в проливе — не ваша вина.

— Совершенно верно. Однако я ехал и волновался, что заставляю Вас ждать.

Я хохотнул. Он улыбнулся мне — короткой, скромной улыбкой человека, привыкшего обмениваться вежливостями без всякого внутреннего напряжения.

— Прошу к столу. Артемий, принимай гостя.

За ужином — простой, рисовый суп, рябчики на гарнире, варенье с белым хлебом — мы разговаривали о пустяках. О дороге, о владивостокском обществе, о том, что в Татарском проливе в первой декаде июня обыкновенно случаются последние весенние шторма, после чего открывается лето. О профессоре Позднееве из Восточного института — он, оказывается, недавно вернулся из поездки в Японию, привёз новые материалы, и Чичагов с ним лично виделся накануне отъезда. О моём здоровье — Чичагов ненавязчиво осведомился, я ему столь же ненавязчиво ответил, что чувствую себя гораздо лучше, чем месяц назад. Всё это было — обыкновенный светский разговор, в котором мы оба прощупывали друг друга.

После ужина я предложил перейти в кабинет. Артемий принёс туда чай и тонкие сухарики — ничего больше. Мы сели в кресла друг напротив друга. Чичагов отказался от папиросы, я её не предлагал. Он пил чай, я пил чай. Между нами стояла лампа под зелёным абажуром.

— Николай Михайлович, — начал я. — Я Вас вытащил из Владивостока для серьёзного разговора. Не для отчёта.

— Я это понял из Вашего письма, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — позвольте, я Вам изложу положение.

И я ему изложил — по существу, без предисловий. Что я ожидаю в ближайшие недели крупных событий в Чжили. Что эти события отзовутся в Маньчжурии, и что Маньчжурия — это уже почти моя территория. Что я в течение последнего месяца провёл подготовку округа к этим событиям. Что у меня есть высочайший рескрипт. Что Куропаткин и Витте — мои союзники в Петербурге. Что у меня в Благовещенске стоит Зарубин, у меня в Никольск-Уссурийском стоит Линевич, у меня в Хабаровске стоит Селиванов. И что у меня нет — на сегодняшний день — человека, который у меня стоял бы во Владивостоке.

Чичагов слушал меня молча. У него на лице за всё время моего изложения — а я говорил минут пятнадцать, без перерыва, — не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел на меня. Очень внимательно.

Когда я закончил, он минуту помолчал. Потом сказал:

— Ваше высокопревосходительство. Я Вам признателен за откровенность. И — позвольте мне ответить с такой же откровенностью.

— Прошу.

— Я с Вами полностью.

Я выдохнул. Внутренне.

— Поясните, Николай Михайлович.

— Поясню. Я сам, ваше высокопревосходительство, последние полгода живу с этим ощущением — что мы тут, на Тихом океане, на пороге большого дела. У меня во Владивостоке есть свои сведения, и сведения эти — нехорошие. Японский военно-морской флот в последний год расширяется не по шагам мирного развития, а по шагам подготовки. У меня в порту стоят их корабли — три, четыре в неделю, — и я, простите за прямоту, наблюдаю за их офицерами. Эти офицеры — ведут себя, как люди, готовящиеся к войне. Они скупают карты, они изучают подходы к Владивостоку, они в купеческих лавках расспрашивают о нашей крепости. Это я вижу — и это мои информаторы видят, и об этом у меня лежат донесения, по большей части не отосланные в Петербург, потому что Петербург обыкновенно эти донесения у меня не любит читать.

— Не любит?

— Не любит, ваше высокопревосходительство. По двум причинам. Первая — что в Петербурге считают, что японцы — это азиаты, и серьёзной угрозой быть не могут, особенно для нашего флота. Вторая — что у нас в крае есть круг лиц, который находит в моих донесениях непрямую критику их собственной политики на Тихом океане.

— Безобразовцы?

Чичагов посмотрел на меня внимательно.

— И они, ваше высокопревосходительство. Я этих людей не люблю. И не доверяю им.

Я кивнул.

— Я тоже, Николай Михайлович.

Помолчали. Чичагов отпил чая.

— Тогда — что Вы предлагаете, ваше высокопревосходительство? Я, со своей стороны, в полном Вашем распоряжении.

Я наклонился вперёд.

— Николай Михайлович. У меня к Вам три просьбы. Первая — формальная. Я хочу, чтобы у нас с Вами был налажен регулярный частный канал. Не телеграфный, не служебный — частный. Раз в неделю — Вы мне пишете о том, что видите во Владивостоке. Без всякой казёнщины. Просто — что слышно. Что заметили. Что Вас тревожит. Я Вам отвечаю — тоже частно, тоже без казёнщины. Этот канал — для нас двоих. Он должен работать независимо от служебной переписки.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Вторая просьба. Восточный институт. Я хочу, чтобы профессор Позднеев — и через него весь институт — работал на нас. Я понимаю, что институт — гражданское учреждение, и формально мне не подчиняется. Но у Позднеева под рукой — лучшие на Дальнем Востоке знатоки японского языка, и я хочу через них получать обзоры японских газет. Не только токийских — провинциальных. Особенно — тех, которые выходят в Хиросиме, в Сасебо, в Куре. Это морские базы. То, что в этих газетах — пишется, и то, что в них — не пишется, нам с Вами скажет о настроении в Японии больше, чем все донесения консулов. Возьмётесь?

— Возьмусь. Профессор Позднеев — мой добрый знакомый. И, насколько я понимаю его убеждения, он сам с радостью сделает эту работу. Может быть, даже бесплатно.

— Бесплатно — не надо. Я ему положу за это особое жалованье из округа. Двести рублей в месяц, лично ему. На обозреватели — пускай нанимает, кого считает нужным, и платит из этой суммы.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— И третья просьба. Самая тонкая.

Я помолчал. Чичагов смотрел на меня.

— Николай Михайлович. У меня есть основания полагать, что в ближайшие недели в Корею — на территорию концессии Безобразова и компании на реке Ялу — может быть направлена частная охрана. Не казачья, не регулярная, а частная — из числа отставных нижних чинов, найма по подложным документам, и так далее. Это будет — вне моего разрешения. И это будет — прямой шаг к тому, чего нам с Вами нужно избежать любой ценой: к военному присутствию в Корее, которое спровоцирует Японию.

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы Вы во Владивостоке за этим — следили. Внимательно. У Вас в порту корабли заходят постоянно, у Вас в городе — все эти господа из концессии. Если Вы заметите, что подобный набор идёт — телеграфируете мне немедленно. Шифром. Без свидетелей. Я приму меры.

— Принимаю, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо, Николай Михайлович.

Мы помолчали. У меня внутри было — облегчение. Чичагов оказался — лучше, чем я смел надеяться. Я ожидал петербургского аристократа, который будет подыгрывать всем сторонам понемножку. А получил — человека, у которого собственное понимание положения и собственная нелюбовь к безобразовцам, и который этими своими убеждениями со мной поделился сразу, без обиняков.

Это, голубчик, был — последний камень в моей кладке.

— Николай Михайлович, — сказал я. — Раз Вы у меня сегодня — позвольте, я Вас задержу на пару дней. Завтра — я Вас представлю Селиванову, послезавтра — мы с Вами втроём посидим над оперативным планом. Кодинцов мне рассказал кое-что про орудия для Владивостока — нужно с Вами обсудить, что прислать в крепость в течение лета. И, разумеется, — я Вас приглашаю на обед к себе, без церемоний.

— С удовольствием, ваше высокопревосходительство.

Он поклонился. Я встал, проводил его до двери.

В коридоре, у самого порога, он обернулся.

— Ваше высокопревосходительство. Простите за дерзость.

— Прошу.

— Я ехал к Вам с большим интересом. Слышал Ваше имя последний месяц много раз — и в связи с Вашим письмом военному министру, и в связи с разговорами в Петербурге. И я ехал, чтобы понять, какой Вы. Понять — стоит ли поставить, по совести говоря, на эту лошадь.

Я улыбнулся.

— И что — поставите?

Чичагов чуть улыбнулся тоже. Скромно, как всегда у него выходило.

— Поставлю, ваше высокопревосходительство. Уже поставил.

Он наклонил голову и вышел.

Я закрыл за ним дверь. Постоял минуту. Потом — пошёл обратно в кабинет. Сел в кресло. Налил себе ещё чая.

И подумал: ну вот, голубчик. Вот и закрыта вся карта. Селиванов, Зарубин, Линевич — у меня по сухопутной части. Чичагов — по морской и южной. Соломин — в канцелярии. Северцов — в адъютантах. Будберг — в разъездах. Куропаткин и Витте — в Петербурге. Государь — лично. Всё, что я мог собрать в свою колоду за месяц, я в эту колоду собрал. Дальше будет — карта.

Я лёг спать после полуночи. Снова — ровно, без снов.

На следующий день мы с Чичаговым ездили к Селиванову — в штаб, в кабинет с большой картой во всю стену. Селиванов был в полной будничной форме, ждал нас. Чичагова он, как и я, видел в первый раз — Чичагов служил в штабе округа до девяносто восьмого года, ещё при Духовском, и они с Селивановым лично не пересекались.

Это была короткая, плотная встреча. Я их представил, мы сели за круглый стол в углу кабинета. Селиванов изложил Чичагову суть оперативного плана — за двадцать минут, по карте, с цифрами. Чичагов слушал, кивал, задавал короткие, точные вопросы. По ходу рассказа выяснилось, что у него по Владивостокской крепости есть ряд предложений, о которых он три года не мог достучаться до прежнего начальника штаба округа. Селиванов записал. К концу совещания у нас на столе лежало семь добавочных пунктов к оперативному плану — все по морской и южной части, все за подписью Чичагова и Селиванова.

После штаба мы поехали ко мне обедать. Артемий накрыл в столовой на троих — Чичагов, я и Северцов, которого я попросил быть. За столом — был жареный осётр, грибы, варенье с белым хлебом. Чичагов ел немного, говорил чуть свободнее, чем накануне. Видимо, он окончательно убедился, что ему здесь ничего не угрожает.

Северцов, который Чичагова видел тоже впервые, сидел сначала молча, наблюдая. К середине обеда Чичагов с ним заговорил — спросил о его службе, о родителях, о том, как он попал на Дальний Восток. Северцов отвечал короткими, точными ответами, без подобострастия, без неловкости. Я смотрел на них обоих и думал: вот, голубчик. Вот они, твои люди. Северцов — двадцать восемь лет, Чичагов — сорок восемь. Между ними — двадцать лет. И при этом они говорят — как ровесники по делу. Это, в общем, и есть та культура, которую мне нужно вокруг себя выращивать. Не подобострастие, не панибратство, а ровный человеческий разговор по существу. Вот это — основа, на которой мы построим всё, что я задумал на ближайшие десять лет.

После обеда Чичагов мне сказал, что ему пора в гостиницу — ему ещё нужно было разобрать привезённые с собой бумаги. Я его проводил. У крыльца, прощаясь, он мне пожал руку — на этот раз крепче и дольше, чем накануне.

— До завтра, Николай Иванович.

«Николай Иванович». Без «вашего высокопревосходительства». Это, у Чичагова, было — знаком, что он перешёл со мной на дружеский регистр. Я ему ответил тем же:

— До завтра, Николай Михайлович.

И — в первый раз после переноса — я назвал кого-то по имени-отчеству, и это получилось — не как у Гродекова, а как у меня самого. У меня на языке сидело — «Николай Михайлович», и это было — моё. Я его так уже думал. Не ради службы, не для маски, а потому, что человек мне нравился и я его уважал.

Это было — маленькое, но очень хорошее открытие.

Утром понедельника, одиннадцатого июня, я стоял в кабинете у окна, смотрел на Амур. Чичагов уехал накануне ночью обратно во Владивосток — у него там было своё хозяйство, и он не мог в Хабаровске долго. Мы расстались, в общем, как друзья. Я ему обещал — приехать к нему во Владивосток в начале июля, посмотреть крепость и восточный институт. Он мне обещал — слать донесения раз в неделю, в собственные руки.

Я стоял и думал, что у меня в кабинете на этот понедельник — рутинный день. Селиванов придёт через час с отчётом. Соломин принесёт текущие бумаги. Всё, в общем, по уставу.

Тут постучали. Не Артемий — по стуку я слышал, что не он. Стук был — резкий, тревожный, неровный.

— Войдите.

Дверь отлетела. Вошёл Северцов. У него лицо было — белое.

— Ваше высокопревосходительство. Срочная депеша. Из Петербурга.

— Кто?

— Военное министерство. Шифровальщик уже расшифровал — он стоит за дверью. Дело срочное.

Я выпрямился. У меня внутри — сжалось.

— Зовите.

Шифровальщик — молодой, с тонким, бледным лицом, с большим количеством веснушек, как у Артемия — вошёл, поклонился. В руке у него лежал лист с расшифровкой. Я взял.

Текст был короткий. По-военно-канцелярски сухой. Но я его — после первой строки — читал уже совсем иначе.

«Командующему войсками Приамурского военного округа.

Спешу сообщить, что 11-13 июня сего года, по сведениям наших консулов в Тяньцзине и Чифу, в провинции Чжили произошло массовое выступление общества „И-хэ-туань“. Союзный отряд иностранных держав в составе примерно двух тысяч человек, отправленный из Тяньцзиня в Пекин для защиты посольств, остановлен боксёрами на станции Лофа в семидесяти верстах от столицы. Связь с посольским кварталом в Пекине прервана 13 июня сего года.

Государь Император, на докладе моём 14 числа, изволил повелеть всем командующим войсками сопредельных округов привести вверенные им части в состояние полной боевой готовности.

Согласно высочайшему повелению, прошу Вас немедленно объявить по всем гарнизонам Приамурского военного округа повышенную боевую готовность, привести флот Амурской казачьей флотилии в полную готовность к выходу, и подготовить округ к возможным военным действиям. О ходе исполнения донесите шифрованной депешей в течение двух суток.

Куропаткин, Военный министр. 14 июня 1900 г.».

Я перечитал.

Я выпустил воздух из лёгких — медленно, через зубы. У меня внутри — ничего больше не было. Ни страха, ни торжества, ни даже того тяжёлого холода, который у меня был в Михайло-Семёновской. Ничего. Только — короткая, ясная, простая, как отчёт о готовности, мысль:

Началось.

Я положил лист на стол. Посмотрел на Северцова.

— Сергей Андреевич. Поднимайте Селиванова. Через час — общее совещание в штабе. Соломина — сюда, через десять минут. Будберг — пускай немедленно седлается, поедет с пакетом в Никольск-Уссурийский к Линевичу. Зарубину в Благовещенск — отправить телеграмму немедленно, шифром: повышенная готовность по плану. Чичагову во Владивосток — то же самое.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— И — Сергей Андреевич. Спокойно. Без суеты. Всё уже готово. Мы только сейчас открываем шкаф, в котором у нас лежит всё, что мы туда сложили.

Северцов кивнул. Лицо у него — стало менее белым. В глазах — появилось то самое внимание, которое я у него уже видел.

Он повернулся к двери.

И тут я добавил — последнее, для самого себя, не для него:

— Спокойно. По уставу.

Он вышел. Дверь за ним закрылась.

Я остался один. Сел в кресло. Посмотрел на льва.

Лев смотрел на меня. И — впервые с начала мая — в его выражении не было ни укоризны, ни одобрения. В нём было — серьёзное.

Я ему ничего не сказал. Только — кивнул.

И встал — идти работать.