Спал я тяжело и мало.

Это, я думаю, было нормально для первой ночи в чужом теле. Странно было бы, если бы я уснул крепко и проснулся бодрым, — это бы значило, что с головой у меня вовсе беда. А голова у меня была в порядке, потому она и не давала мне спать. Я лежал в высокой кровати с балдахином — балдахин был не петербургский, скромный, просто тонкий полог от комаров, — и сквозь полог смотрел в потолок, на котором лунный свет рисовал полосы от неплотно задёрнутых штор. В голове крутилось одно: Селиванов. Начальник штаба округа, генерал-лейтенант, которого я завтра в первый раз увижу и который меня, в отличие от Соломина, знает не по бумаге, а по дню в день, по двум кампаниям, и которому я по голосу должен попасть точно. Если не попаду — у меня будет два часа до того, как он начнёт разбираться, что не так.

Под утро я всё-таки задремал — часа на два, на три. Когда Артемий постучал, было уже шесть.

— Ваше высокопревосходительство, воду подал. Чай прикажете в кабинет или в столовую?

— В кабинет, голубчик.

Я встал, сполоснул лицо холодной водой, побрился — на этот раз руки уже шли по знакомой схеме, без вчерашнего удивления. Оделся. Чай ждал на столе в кабинете, рядом — тонкая стопочка свежих газет, «Приамурские ведомости» и «Владивосток». Я сел, развернул «Приамурские ведомости». Оказалось, выходят они три раза в неделю, среда — следующий выпуск. На первой полосе — большая статья о ходе строительства Восточно-Китайской железной дороги, в углу — короткая заметка о волнениях в Чжили и о том, что германский посланник «выразил беспокойство». Я хмыкнул — заметка была сухая, нейтральная, в десять строк. В Хабаровске пока ничего не понимали.

Я отложил газету. Посмотрел в окно. Утро стояло тихое, прохладное, с тонким туманом над Амуром. На пристани уже шли работы — в этот час разгружали ночной пароход, мешки таскали по сходням. Где-то далеко, за рекой, кричал петух. Я посидел минуту, слушая — и подумал, что давно уже, лет двадцать как, не слышал петуха в городе. У нас в Подмосковье были, конечно, и петухи, на дачах за Бронницами, но в городе — нет. А здесь — пожалуйста, через реку, по утренней тишине, как в детстве у деда в Куйбышеве. Хорошо.

Я отвлёкся. Допил чай, встал. Дело было такое: у меня сегодня с утра — Селиванов, и до Селиванова мне нужно было хоть в общих чертах понимать, что у меня под рукой. То есть — войска. Сколько штыков, сколько шашек, какая артиллерия, где склады, где запасы. Без этого я к нему ехать не имел права — он за пять минут разговора поймёт, что начальник округа поплыл.

Я нашёл в углу кабинета шкаф, открыл, посмотрел. В шкафу, на нижней полке, оказалось то, что мне было нужно: «Расписание войск Приамурского военного округа», тонкая прошнурованная книжка с печатями. Я её взял, сел за стол, начал листать. Книжка, что приятно, была не петербургская — подготовленная штабом округа, явно для внутреннего пользования, с пометками на полях: где сколько штыков, сколько шашек, сколько пулемётов, сколько артиллерии, какие склады, какие запасы. Я листал и узнавал. Не помнил, потому что не знал никогда — а узнавал, потому что общая голова знала. Через полчаса я представлял себе, что у меня под рукой: 24 батальона Восточно-Сибирских стрелков, около 30 тысяч штыков, шесть казачьих полков с приданными, около 8 тысяч шашек, артиллерия — слабая, три батареи, плюс крепостная во Владивостоке. Флота, разумеется, под моим командованием не было — флот шёл по линии адмирала Алексеева, через Порт-Артур и Владивосток. Зато под моим командованием были все сухопутные силы от Шилки до Сахалина, от Камчатки до Уссури.

Это было прилично. Если этим распорядиться с умом — этого хватало на всё, что я планировал на ближайшие три месяца.

Если распорядиться с дураком — этого не хватало и на оборону Благовещенска.

Я закрыл книжку. Посмотрел на часы. Половина восьмого.

— Артемий!

— Здесь, ваше высокопревосходительство.

— Заложи коляску. Я к Селиванову.

— Слушаюсь.

Он метнулся вниз. Я допил чай, положил «Расписание» в портфель — кожаный портфель Гродекова, истёртый по углам, с двумя замочками. Накинул китель, нацепил шпагу. Посмотрел в зеркало. Старик в зеркале посмотрел на меня, чуть прищурился. Я ему подмигнул.

— Ну что, Николай Иванович. Поехали смотреть твой штаб.

Так я в первый раз сказал ему «Николай Иванович» — не как другому, а как почти что себе. Заметил это про себя сразу же, отметил. И поехал.

Штаб Приамурского военного округа стоял на Тихменевской улице, кварталом ниже моего дома, в большом двухэтажном здании из тёмно-красного кирпича, с белыми наличниками, с двумя медными вывесками по обеим сторонам парадного входа. Окна на первом этаже были забраны железными решётками — изнутри. У входа стоял часовой, нижний чин из стрелков, в зелёной гимнастёрке, с винтовкой Бердана на плече. Увидев коляску, он выпрямился, сделал «на караул» — это я понял по тому, что винтовка пошла перпендикулярно туловищу, упёрлась в плечо. Я сошёл, кивнул ему. Он стоял, как окаменевший.

В вестибюле меня встретил дежурный — молодой штабс-капитан с папкой, при виде меня вытянулся.

— Доброе утро, ваше высокопревосходительство. Андрей Николаевич изволят быть на втором этаже, в своём кабинете.

— Доложите, что я приехал.

— Так точно.

Он рванул вверх по лестнице. Я неторопливо пошёл следом — не догоняя, чтобы дать Селиванову полминуты на то, чтобы привести себя в порядок. Это, как всякий военный знает, важно: начальник никогда не должен заставать подчинённого врасплох, потому что подчинённый этого не простит.

Кабинет Селиванова оказался большим, светлым, с тремя окнами на Тихменевскую и одним — во внутренний двор. Карта Приамурского края, во всю стену, висела за столом — ярко раскрашенная, с флажками гарнизонов, со стрелками, обозначающими предполагаемые направления манёвра. Это была хорошая карта. Я её увидел и сразу понял, что Селиванов — серьёзный человек.

Сам он стоял посредине кабинета, в полном будничном мундире, с шашкой при бедре. Лет ему было за пятьдесят. Среднего роста, плотный, с короткой седеющей бородой, с твёрдым подбородком, с глубоко посаженными серыми глазами. Лицо у него было — лицо профессионального военного, без всякой петербургской мягкости: загорелое до бронзы, с морщинами от прищура, с резкой складкой между бровями. Он был похож на тех штабистов, которых я в семидесятые встречал в нашей академии им. Фрунзе — людей, выросших в полку, прошедших несколько кампаний, дошедших до штабной должности через ноги, а не через перо. С таким человеком надо было говорить прямо.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

— Доброе утро, Николай Иванович. Чему обязан?

— Я вас не предупредил, простите. Дело такое: у меня вчера было нехорошо с головой, доктор Кречетов посмотрел, говорит — переутомился. Я и сам это знаю. И вот, проснувшись поутру, я подумал: пора с вами обстоятельно поговорить, без бумаг, без докладов. Просто сесть и разобрать положение. Как старые люди разбирают.

Селиванов чуть приподнял бровь. Это был, как я понял, его способ выразить удивление.

— Извольте, ваше высокопревосходительство. Прикажете чая?

— Прикажу.

Он позвонил в колокольчик, появился вестовой — рослый унтер с подносом, как будто заранее был готов. Вестовой расставил на маленьком столике два стакана в подстаканниках, чайник, сахар, лимон, удалился. Селиванов сел напротив. Я заметил, что он не предлагает мне сесть в его кресло за столом, и одобрил — это значило, что он понимает, что сейчас разговор не служебный, а человеческий, и что субординация в этом разговоре пока на втором месте.

— Андрей Николаевич, — начал я. — У меня к вам один прямой вопрос. Положение в Чжили — вы его знаете не хуже моего. Я об этом думал последние недели и думаю всё больше. И мне хочется услышать от вас — без бумаг, как военный от военного — что у нас в округе через две недели, если в Чжили рванёт по-настоящему?

Селиванов на меня посмотрел. Посмотрел, я бы сказал, не то чтобы недоверчиво, а оценивающе. Так смотрит врач на пациента, от которого только что услышал жалобу, не очень совпадающую с тем, что он у этого пациента знает по анамнезу.

— Простите, ваше высокопревосходительство. Хочу понять вас правильно. Вы сейчас спрашиваете меня как — для предполагаемого донесения военному министру или для нашего внутреннего разговора?

— Для нашего внутреннего разговора.

— И что вы намерены с моим ответом делать?

— Слушать его, Андрей Николаевич. И думать. Не более того. Пока — не более.

Он помолчал. Отпил чая. Подержал стакан в руке. Я ждал — не торопил, не подсказывал. Это был тот момент, когда Селиванов имел полное право — и более того, обязан был, как штабист, — потребовать у меня разъяснений. И я не имел права на него обижаться.

— Николай Иванович, — сказал он наконец. — Простите за прямоту. Это на вас не похоже.

— Объясните.

— Я при вас служу два года. В прошлом году у нас в августе было, насколько я помню, тоже волнение по поводу Чжили — государь император тогда тоже изволил беспокоиться, ходили слухи о готовящемся выступлении тайных обществ. Вы тогда изволили изречь — я хорошо помню, мы стояли вот у этого окна, — «Андрей Николаевич, не будем спешить. Петербург беспокоится один раз в полгода, и на нас, генерал-губернаторах, лежит обязанность не идти поперёд телеграфа. Если будет настоящее распоряжение — начнём; до распоряжения — бережём силы и казну». Я тогда с вами не согласился, но подчинился. Сейчас, простите, вы садитесь со мной разговаривать ровно об обратном. Я прошу разъяснить.

Я смотрел на него. Селиванов смотрел на меня.

Это, голубчик, был тот самый момент, к которому я готовил себя со вчерашнего вечера. И я к нему был готов.

— Андрей Николаевич, — сказал я ровно. — Я объясню. Я в августе прошлого года был, по совести говоря, прав. Тогда тревога шла из Петербурга, и она была в большой степени дворцовая — её ходом мы с вами управлять не могли, нашим действием в крае угасить её мы тоже не могли, и любое наше резкое движение тогда было бы воспринято как поддакивание мнению, которое через неделю переменилось бы. И оно, как мы помним, действительно переменилось. Я тогда поступил правильно. Я и сейчас не отказываюсь.

Селиванов слушал, чуть наклонив голову.

— А отчего же сейчас иначе, ваше высокопревосходительство?

— А сейчас иначе. Сейчас, Андрей Николаевич, тревога идёт не из Петербурга, а из Пекина и Тяньцзиня. Вы читали последние донесения наших консулов в Гирине и Цицикаре? Я читал. По их сведениям, общество «И-хэ-туань» расширяет район действий, переходит из южных уездов Чжили в северные, к самой границе Маньчжурии. Это раз. Два — у меня в крае под охраной русской армии находятся работы Общества Восточно-Китайской железной дороги. Если дело обернётся скверно, ответственность за охрану ляжет на меня, и спрашивать будут с меня, а не с Петербурга. Три — у меня по ночам стоит перед глазами одно. Карта округа и сроки. Если в Чжили рванёт, то по моим соображениям у нас от первого выстрела до того момента, когда нашей помощи будут ждать в Маньчжурии, будет недель восемь. От первого выстрела до того момента, когда нашему берегу под Благовещенском станет действительно горячо, — недель шесть, может быть, пять. Восемь недель — это срок, за который округ из теперешнего состояния можно привести в готовность. Шесть недель — уже едва. Меньше — нельзя.

Я отпил чая, подержал паузу.

— Я не зову вас, Андрей Николаевич, начинать что-либо немедленно. Я зову вас — со мной вместе — думать. Чтобы у нас в столе лежало то, чего сейчас нет: ясное представление, что мы делаем в случае осложнения. Бумага. Расчёт. Расписание. Чтобы в тот день, когда из Петербурга придёт «приступайте», мы с вами не садились первый раз думать, как нам перебросить батальон из Никольск-Уссурийского в Айгунь, — а доставали готовый план. Это, формально, бумажная работа. Это, формально, разрешения не требует. И это, по факту, и есть то самое, чего у нас сейчас нет и что мы можем сделать прямо сейчас. Согласны?

Он смотрел на меня молча. Я выдержал его взгляд. Серые его глаза были спокойные, но уже — другие, чем минуту назад. В них появилось что-то, чего раньше не было: внимание. Не недоверие, не оценка — внимание.

— Ваше высокопревосходительство, — сказал он наконец. — Простите, что я допрашивал вас, как поручика на экзамене.

— Не за что, Андрей Николаевич. Вы делали свою работу. Если бы вы не спросили — я бы вам не доверял.

Он чуть улыбнулся — углами рта, скупо. Помолчал. Потом встал, обошёл стол, открыл нижний ящик, достал оттуда толстую папку в коленкоровом переплёте. Положил передо мной.

— Тогда, ваше высокопревосходительство, чтобы не терять времени. Это — план мобилизации округа на случай осложнения в Маньчжурии. Я его составил в начале прошлого года, по собственной инициативе, после того как вы, простите, отвергли подобную идею в августе. С тех пор подправлял. Самые свежие пометки — этой весны. План не утверждён, никем не подписан, ходу не получил. Если он вам нужен — я его вам докладываю. Если не нужен — пожалуйста, верните мне в ящик, и забудем.

Я открыл папку.

Это был очень хороший план.

Я прочёл первые пять страниц быстро, подряд, и понял, что Селиванов писал его не для меня, а для себя. Не подсовывал начальству, чтобы отметиться, — а думал систематически, годами, шёл от первой посылки к последней, проверял сам себя, добавлял, исправлял. План был на сто страниц с лишним, с приложениями: расписания войск по гарнизонам, оценки запасов, расчёты железнодорожных перевозок, графики выдвижения, варианты действий — оборонительный, активный оборонительный, наступательный с переходом в Маньчжурию. Я листал и думал: ну, голубчик. Ну, голубчик Селиванов. Спасибо тебе. Ты мне сэкономил две недели работы.

И, что важнее, — он только что сделал шаг ко мне. Он мне его доверил.

— Андрей Николаевич. Это превосходно.

Селиванов стоял у окна, не оборачиваясь.

— Спасибо, ваше высокопревосходительство.

— Я этот план возьму с собой и буду читать. Не торопясь. Завтра — поговорим о нём подробнее. Если вы не против, я возьму два-три дня на чтение, потом приедем к нему с вашими и моими поправками. Согласны?

— Согласен, ваше высокопревосходительство.

— И ещё одно. Я по утрам последнее время не в форме. Кречетов настаивает на покое. Я к вам с одной просьбой, Андрей Николаевич. Если вы заметите, что я в чём-то очевидном для вас человеке или деле тяну паузу, — подсказывайте без всякого стеснения. Я буду благодарен.

Он на меня посмотрел внимательно. Потом наклонил голову.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.

— Спасибо.

Я встал. Он встал. Мы пошли к двери. У двери я остановился.

— Андрей Николаевич. И ещё. Давайте на ближайшие недели заведём такой порядок: я к вам приезжаю через день, утром, часа на два. Без повода. Будем разбирать положение, читать донесения, говорить. Если вам это неудобно — скажите.

— Удобно, ваше высокопревосходительство.

— Тогда — до завтра.

Я вышел. Спустился по лестнице. Вестибюль, дежурный у тумбочки — снова «на караул». Часовой на крыльце — тоже. Коляска у крыльца, кучер с вожжами, лошади мотают головами от мух. Я сел.

— Домой, голубчик.

И, проезжая обратно по Тихменевской на Соборную, я думал одно. Я думал: вот теперь — пошло. Селиванова мы, кажется, взяли — не с одного захода, как Соломина, а с двух, со встречным допросом, по-серьёзному. Это, может быть, и лучше. Это даёт прочнее. У него план. У меня — голова. С такой связкой можно работать.

И ещё я думал: торопиться нельзя. У меня в голове сидит та реальная история, которую я знаю по книжке. Но реальная история — она шла без моего вмешательства. С моим вмешательством — она пойдёт иначе, и любой мой неосторожный шаг прямо сейчас вылетит в какой-нибудь донос или в чей-нибудь разговор за обедом. Куропаткину я письмо ещё напишу, но не сегодня и не завтра. Сначала прочту план Селиванова, потом подумаю, что у меня болит больше всего, потом напишу. По уставу. По уставу, голубчик. В этом и состоит работа командующего: не суетиться.

Это, мать его, было нормальное начало. Командир батальона на марше, командующий округом в кабинете — между ними разница только в масштабе. По сути дела, я делал то же самое, что делал в семидесятые в Сибирцево: смотрел на войска, смотрел на местность, смотрел на запас времени и думал, что и в каком порядке успеть. Это была моя работа. Это была работа, которой меня учили сорок лет.

Я вернулся к себе во втором часу. Артемий, как обычно, доложил, что обед накрыт и что в приёмной ждёт двое — Северцов с почтой и Аркадий Васильевич с вечерним отзывом. Я попросил перенести Северцова на после обеда, а Соломина — впустить.

Соломин вошёл с папкой, положил её передо мной.

— Аркадий Васильевич, всё ли сделано по утренним делам?

— Всё, ваше высокопревосходительство. По Никольск-Уссурийскому пошёл следователь — коллежский асессор Михайлов, проверенный. Ему подписали командировочные на десять дней. По проекту Министерства финансов — отзыв вот, — он открыл папку, — короткий и пожёстче, как вы изволили распорядиться. На две страницы. Извольте просмотреть.

Я просмотрел. Отзыв был хорош. Я подписал.

— По Петрову?

— По Петрову, ваше высокопревосходительство, я подумал и хотел бы у вас уточнить. Перевод немедленным распоряжением, в видах надобности службы, без согласования с генерал-губернатором Амурской области — это, простите, шаг резкий. Грибский, я думаю, обидится. Я бы рекомендовал всё-таки запросить его согласие в обыкновенном порядке, и, если он откажет, тогда уже принимать решение. У нас впереди — кампания, какой никто из нас в крае не помнит, и портить отношения с военным губернатором сейчас, до её начала, я бы не советовал.

Я посмотрел на него. Соломин смотрел на меня — спокойно, через пенсне, без всякого упрёка, как старый канцелярист, который добросовестно выполняет свою функцию: предостерегать начальника от ошибок, которые он впопыхах не заметил.

И вот тут я поймал себя на том, что вчера, после двух часов в этом кабинете, я был готов прямо рубить — а Соломин с его тридцатилетним стажем видел дальше меня. Он был прав. Грибского сейчас задирать рано. Резня в Благовещенске — через два месяца, и до неё мы с ним должны быть, по крайней мере, в работающих отношениях, чтобы его остановить. Не в заигрывающих. Но и не в ссорящихся.

— Аркадий Васильевич. Спасибо за совет. Делаем, как вы говорите. Запрашиваем Грибского в обыкновенном порядке. Если откажет — будем смотреть. Письмо моё — пока не отправляем.

— Слушаюсь.

— Идите, голубчик.

Он вышел. Я постоял у окна, посмотрел на Амур.

И поймал себя на одной мысли, которую не сразу осознал. Мысль была такая: я только что — за две минуты — отыграл назад вчерашнее своё распоряжение. И отыграл его правильно. Потому что вчера я был в первый день, в шоке, и хотел всё сделать сразу, и Грибский казался мне прежде всего тем, кто через два месяца утопит китайцев. А он не только тот, кто через два месяца утопит китайцев. Он ещё, пока он этого не сделал, — военный губернатор Амурской области, который мне в ближайшие шесть недель будет нужен живым, действующим и по возможности не обиженным. Если я сейчас его обижу — я через шесть недель буду иметь не одну проблему, а две. Незачем.

По уставу, голубчик. Без резких движений.

После обеда Северцов принёс почту — вечернюю. Из Иркутска уведомление о получении моих писем за апрель. Из Хабаровского полицейского управления — отчётность. И — телеграмма из Владивостока, от Чичагова: рутинный недельный доклад, ничего особенного. Я просмотрел и отложил всё до завтра. Никаких срочностей. Никакого пожара.

Я посидел минуту в кресле, глядя в одну точку. Потом достал из верхнего ящика тетрадь — ту самую, в которой ещё ничего не было, кроме первого, утреннего списка. Открыл. Подумал. Написал — крупно, на новой странице:

«День второй. Селиванов — со мной, через пробу. План у него есть, я его читаю. Соломин удержал от поспешного шага с Грибским — слушать его и впредь. Никаких писем в Петербург пока. Никаких резких движений. Учиться сидеть».

Поставил точку. Закрыл тетрадь. Сунул её обратно в ящик, на самое дно, под старые папки.

И вдруг подумал — глядя на лампу, на стол, на льва, который смотрел на меня уже с одобрением: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поехали.

И сам не понял, что назвал себя обоими именами сразу. И подумал об этом — но уже по дороге в столовую, где Артемий, как всегда, накрывал ужин.