Глава 34

Да и вообще не скажешь, что Славнов хоть как-то пообтесался, пожив в Москве. Как был трусом, так и остался. Столица его не исправила, только лоску придала.

А стрелял тот самый «папаша»-урка. Теперь уже без вариантов — урка и есть. Иначе откуда у него ствол?

Но милиционеры в Сокольниках сработали неожиданно оперативно, а может, просто были в шаговой доступности, и уже через пять минут скрутили обоих: и стрелка, и этого незадачливого спортсмена, жаждущего женского общества.

Садимся в машину. На душе муторно — вроде и обошлось, а осадочек остался, как после палёной водки. Вот оно… начало: бандосы, урки, стволы. Всё, что потом назовут «лихими девяностыми». Бардак в стране чувствуется всё острее. Прямо здесь и сейчас, а не в газетах и сводках.

И кого винить? Милицию? Власть? Так я и есть эта власть.

Включаю режим депутата. Такую ситуацию оставлять без внимания нельзя.

— Аркаша, оформляй депутатский запрос в местное РОВД. Пусть объяснят, что у них тут вообще происходит.

Прощаясь с Анжелой, спрашиваю её номер комнаты в общаге. Не для себя… для Аркаши. Вижу, он к девушке тоже неравнодушен.

Правда, про себя отмечаю, что как вариант для семейной жизни моего друга сейчас лучше никому не рассматривать. Славнов при деньгах, причём весьма приличных, а с учётом того, что до недавнего времени женским вниманием он был обделён… нагуляется, думаю, ещё не скоро.

Последний день Съезда пришёлся на выходной, а значит, тренировку придётся пропустить. Дел сегодня выше крыши — резолюций предстоит принять вагон.

Завтра, кстати, пленум КПСС, и обсуждать там будут не Румынию, а Литву.

А в Румынии, если верить «голосам», уже какая-то дикая каша — война иностранных наёмников с протестующими. Кто такие эти «корейцы», зачем они там и откуда вообще взялись, никто толком не понял. Но главное — Чаушеску жив и не в плену. Во всяком случае, был на утро 24-го.

Более того, часть армии и секуритате сосредоточилась в каком-то городке в сорока километрах от Бухареста. А это значит, что вместо пары трупов у стенки, как я помню из будущего… вполне может получиться полноценная гражданская война. И уже сотни, если не тысячи жертв.

Вот так помог… Советчик, бля.

От этого у меня окончательно портится настроение, и я иду записываться на выступление по вопросу пакта Молотова — Риббентропа. Давно ведь хотел по этой теме выступить.

Горбачёв, завидев меня, кивает: — Пять минут, Толя, учти.

Выглядит генсек неважно. Не завидую я ему. Проблем в стране уже сейчас — с горкой. А будет ещё больше.

Уже проголосовали за резолюцию по Афганистану и по привилегиям депутатов — карточками и почти единогласно.

Приняли и Декларацию о недопустимости блокады автомобильных и железных дорог — тоже карточками, хотя кто-то из зала крикнул, что надо непременно поимённо.

Теперь вот на очереди пакт.

Сначала выступил Яковлев, председатель комиссии. Он коротко изложил доработанный за ночь проект, отдельно объяснил, почему комиссия считает существование секретного протокола доказанным, и перечислил внесённые в текст поправки.

Главная мысль: протоколы противоречили суверенитету третьих стран и не имели юридической силы.

Это вызвало сильную реакцию в зале.

Затем слово взял некто по фамилии Образ — пенсионер, председатель Полтавского областного совета ветеранов войны и труда.

Он с ходу выступил против такой жёсткой формулировки. Дескать, решение принимают по документам, «которых фактически не обнаружили», и вообще — это прямой путь к развалу государства. В итоге предложил не горячиться и ограничиться первой статьёй.

А вот выступление этого депутата зал встретил холодно — послышался даже свист.

Моя очередь.

Речь я писал не один день — считай, с самого начала Съезда. Но шпаргалка мне ни к чему, я и так знаю, о чем говорить.

Ну что ж… посмотрим.

— Я слышал свист в зале в адрес уважаемого человека, ветерана. Нехорошо… Напомнить, что он и его поколение сделали для страны? Для тех, кто забыл…

Я медленно обвожу зал взглядом — тяжёлым, без улыбки. Думаю, не самую приятную физиономию сейчас видят зрители на своих экранах… Ну и ладно.

— Теперь по теме предстоящего голосования… В мировой практике государства почти никогда не дают собственными руками юридическую формулу, подрывающую их международно-политические позиции и внутреннюю целостность. А это постановление именно так и делает — бьёт по суверенитету СССР!

Краем глаза замечаю, как в президиуме переглядываются. Явно не ждали, что я выступлю против. Яковлев недовольно морщится.

— Да, государство не должно лгать о прошлом. Но оно не имеет права само создавать — причём задним числом, товарищи, — юридическую базу для ударов по собственному суверенитету и союзному строю. Это дело историков. А наш Съезд — не исторический трибунал. Нельзя судить решения 1939 года вне международного контекста того времени. Прежде чем осуждать СССР, Съезд обязан дать такую же политическую оценку Мюнхену, политике умиротворения, провалу переговоров с Британией и Францией. Иначе получается не историческая правда, а выборочное самообвинение… Похоже, многие это забыли. Я и раньше подозревал, что тут хватает двоечников по истории…, но надеюсь, что негодяев всё-таки меньше.

В зале послышались смешки.

— Товарищи депутаты, я против предложенной редакции постановления. Именно в той формулировке, которую сейчас представили. Нам говорят: надо сказать правду… Согласен. Но зачем под видом этой самой правды подсовывать Съезду формулу, которая завтра станет тараном против самого Советского Союза? Почему сегодня здесь судят только Москву 1939 года, а не, скажем, Мюнхен 1938-го? Почему забывают, что СССР оказался один на один с враждебной Европой: одни уже легли под Гитлера, другие направляли его удар на Восток? Против нас сражалась почти вся Европа — и далеко не все из-под палки.

В микрофоне щёлкает и хрипит, но я не останавливаюсь. Неужели пытаются отключить? Да нет… вряд ли решатся.

— Я не защищаю тайную дипломатию. Но я против того, чтобы высший орган власти СССР собственными руками объявлял решения прошлого юридически ничтожными — в такой форме, которая уже завтра будет использована сепаратистами и недругами нашей страны. Это не историческая честность. Это политическая близорукость. Если мы хотим дать оценку, давайте дадим её взвешенно, ответственно, без саморазрушительных формулировок. А в нынешнем виде принимать постановление нельзя… У меня всё, товарищи. Или мне вас уже господами называть?

И я криво улыбнулся, слишком поздно спохватившись, что улыбка у меня тоже не самая располагающая.

— Товарищ Штыба, подождите, — останавливает меня Горбачёв. — Если отвергаете — предлагайте. Есть предложения?

— Предложения-то есть, но регламент вышел. Пять минут прошло.

— Ничего, мы вам добавим, — машет рукой генсек. — Излагайте.

Предложения у меня были. И не абы какие, а проверенные временем. Уж я-то, как никто другой, понимаю, чем могут обернуться такие раскаяния. Хотели показать миру, какие мы честные и смелые…, а в итоге сами себя в грушу для битья превращаем.

— Признать факт существования секретных протоколов, осудить саму практику тайной дипломатии… Это оставить. Но в нынешней редакции постановления события выглядят так, будто СССР действовал в полном вакууме и исключительно по злому умыслу. Поэтому пункт о том, что секретные протоколы «юридически несостоятельны и недействительны с момента подписания», считаю, необходимо убрать. Они уже сработали.

— То есть пункт седьмой подправить? Убрать: «Съезд признаёт секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»? — читает по бумажке Горбачёв.

— Да. Пункт шестой я бы тоже подправил… сказать, что решения принимались узким кругом лиц, вне установленной процедуры. Но можно и не трогать — это уже не мина под фундамент СССР.

— Предлагаю проголосовать мандатами, — продолжает генсек. — Кто за проект постановления комиссии? И кто — за предложение товарища Штыбы убрать слова: «Съезд признаёт секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»? А затем, товарищи, проголосуем поимённо — принимать это предложение или нет. Прошу голосовать.

— Я против. Текст не утверждён комиссией, — взрывается побледневший Яковлев. — Анатолий — депутат молодой, неопытный. И многого не знает…

— Зато вы, как я смотрю, знаете всё. То-то у нас в стране дефицит на дефиците и кровь льётся в республиках. Не далее как сегодня ситуацию Тбилиси обсуждали. А Афганистан? Тоже мы, молодые, туда войска вводили?

— Партия, как рулевой, знает… — пытается возразить Яковлев, ободрённый тем, что Горбачёв не вмешивается.

— Да, партия — наш рулевой. Только молодёжь уже давно просит: «Партия, дай порулить».

Аплодисменты. Народ у нас дерзость любит. Фраза зашла даже оппозиции. А те, кто и раньше был против принятия резолюции, и так мои.

Голосуем за мой вариант резолюции. 977 — за,975 — против.

Прошло.

Горбачёв тут же запускает поимённое голосование по постановлению. Тянется оно, конечно, долго, но итог — чистая победа: 1271 — за, 351 — против, 330 — воздержались.

— Я смягчал, Толя, резолюцию как мог, — оправдывается Горбачёв, когда я уже сижу в его машине. — Но, каюсь, недооценил, что эта фраза про недействительность с момента подписания прозвучит громче всех моих смягчающих правок.

Вижу, генсек доволен. Хотя до этого заметно психовал.

— Да, кстати, по Литве приняли решение о запрете финансирования партии? — как бы между делом интересуюсь я.

— Счета в наших банках заморозили. Спасибо Болдину — обратил внимание на эту вещь. А ты откуда знаешь? — с удивлением смотрит на меня Михаил Сергеевич.

— Так это предложение нашего отдела. Григорий Шумин внёс… Болдин не сказал, что ли?

— Нет… А Шумину, думаю, ты подсказал? — догадывается Горбачёв.

— Нет… коллегиально! — выкручиваюсь я.

Оно мне надо — правду говорить? За это не похвалят, а вот врагов нажить могу запросто.

— А что там по Румынии слышно? — пользуясь моментом, продолжаю добывать информацию, так сказать, из первых рук.

— Там всё плохо, — вздыхает Горбачёв. — Много убитых. Корейцы, которых Николае их в охрану нанял, никого не боятся и не щадят. Оно и понятно: среди них много повоевавших, особенно офицеров. И ведь не сдали его! Час назад вылетели из Румынии на двух бортах: он с женой и эти корейцы. Куда — пока не знаю. На это, Толя, сейчас не главное для нас…

Он на секунду замолкает, потом уже устало:

— Да… Свете я выезд подписал. Надо — бери. Останется там — может, и лучше. Замучился я с ними… постоянные ссоры, хоть из дома уходи. Тебя подвезти?

Понятно, что имел он в виду не только Светку.

— Если что, у меня дома место есть, — шучу я. — А так я сам за рулём. — Ладно, не задерживаю… Знаешь, вовремя ты взял слово и с трибуны им ударил.

Я усмехаюсь.

— Иногда надо бить первым.