Глава 20

— Гуд ивнинг, — почему-то по-английски здоровается со мной Чаушеску, хотя и по-русски он говорит вполне прилично. Я ведь помню — мы с ним уже общались. Правда, тоже на английском, но русские фразы он тогда вставлял регулярно.

Совещание в самом разгаре. Горбачёв, уткнувшись в бумажку, зачитывает собравшимся итоги визита в Италию: о беседах с итальянским руководством, о встрече с папой римским Иоанном Павлом II и тому подобном. Впрочем, он уже заканчивает.

Румынский лидер пожимает мне руку, чем вызывает заметное удивление окружающих, и тихонько шепчет на ухо:

— Послезавтра Ким Ир Сен пришлёт две свои роты. Я подумал, посоветовался с женой… и решил подстраховаться — как ты и советовал. Жаль, у него не получилось ко мне заехать в восемьдесят четвёртом…

— Это когда он в ГДР ездил? — вспомнил я, так как лично тогда готовил политинформацию, учась в зональной комсомольской школе.

Общаемся мы уже по-русски, поэтому сосед с другой стороны прекрасно всё понимает. Кстати, болгар за столом аж четверо, но никого из них я не знаю. Румын тоже четверо — и тоже все мне незнакомы, кроме Чаушеску.

За длинным столом каждая страна кучкуется своим пятачком: перед каждым таблички с фамилиями, маленькие флажки стран, бутылки с минеральной водой и тяжёлые стеклянные пепельницы. Сейчас на таких совещаниях курить в порядке вещей. Правда, в данный момент никто не дымит — доклад же.

Тут же лежат наушники синхронного перевода. Но пользуются ими далеко не все: половина присутствующих демонстративно держит их перед собой на столе, показывая, что русский понимает и без перевода.

— Младенов, — протягивает руку новый болгарский лидер. Видимо, решил: раз уж Чаушеску не западло, то и ему можно со мной поздороваться.

— Штыба, — представляюсь я, но снова отвлекаюсь на соседа, так как румын опять наклоняется ко мне и продолжает:

— Сколько Киму осталось — неизвестно. У него опухоль на шее… Уже больше десяти лет, но растёт.

Вот оно что… А я-то думал, с чего это его сына назначили преемником. Такой вопрос, кстати, задавали мне и на той самой политинформации — но тогда я ответил обтекаемо.

Выходит, папа просто заранее готовится к встрече с Богом. Ну… или как там это у северокорейских атеистов называется.

— Папа приветствует перестройку в СССР и не поддерживает дестабилизацию. Мы пригласили его посетить нашу страну… — в тон моим мыслям вещает Горбачёв, имея в виду совсем другого Папу.

Тут, кстати, многие перешёптываются. Перед каждым стоит настольный микрофон, но если говорить, не включая его, переводчики ничего не слышат, и разговор остаётся только между ближайшими соседями по столу.

— А что обсуждаем? — так же тихо интересуюсь я, так как в записке, которую мне дали, информации — кот наплакал.

— СЭВ и взаимную лояльность, — ответил Чаушеску и, чуть заметно поморщившись, добавил: — Странно это… Ну да ладно.

— Ещё решили, что ввод войск пяти стран ОВД в Чехословакию — это «неправомерный акт вмешательства во внутренние дела суверенной страны» и «должен быть осуждён», — добавил сосед слева, очевидно услышав мой вопрос.

Я вообще сейчас выгляжу козырно: то лидер Румынии, то Болгарии склоняются ко мне и что-то шепчут, а я лишь важно киваю лысой башкой. Ну, ладно — коротко стриженной. Бритым уже не могу ходить — несолидно. Гриша Шумин сразу меня об этом попросил.

Вскоре Михаил Сергеевич, ответив на пару вопросов, захлопнул свою папку, и я уже обрадовался, что не понадоблюсь, как генсек вдруг произнёс:

— А вот и наша молодёжь: депутат, член Верховного Совета СССР и работник центрального аппарата КПСС — руководит там сектором международных организаций — Анатолий Штыба. Думаю, можно послушать его, как и планировали. Сиди, Анатолий. Только микрофон возьми.

— Бля… — беззвучно ругнулся я, ведь счастье было так близко.

Горбачёв, кстати, похоже, прочёл это по губам, так как усмехнулся.

Поскольку генсек говорил по-русски — кому надо, тем переводят, — я тоже начинаю свою речь, которую наспех продумал ещё в машине, на родном языке:

— Как только что сказал Михаил Сергеевич, очень важно понизить градус военного противостояния между военными блоками в Европе. Но, товарищи… будем реалистами. А реализм заставляет исходить из того, что в обозримой перспективе сложившиеся союзы — НАТО и ОВД — сохранятся.

— …Да, товарищи, несмотря на разрядку, НАТО никто распускать не будет. Это инструмент давления США на европейские страны, инструмент их контроля. Военные базы в Европе тоже никуда не денутся.

— …Но наши военные союзы могут внести свой вклад в укрепление европейской безопасности — если станут мостом… основанным на взаимной ответственности.

Слова полились из меня сплошным потоком, без малейшей запинки. И если Горбачёв читал по бумажке, то я в свою корявую записульку даже не заглядываю.

— …Очень важно тесное взаимодействие и обновление в современных условиях форм и методов деятельности Организации Варшавского Договора. Этого требует дальнейшее развитие общеевропейского процесса — на основе баланса интересов всех государств континента…

На меня смотрят как на дрессированного медведя в цирке. Да я и сам с себя фигею — так гладко и заумно я никогда не умел говорить, а сейчас… будто матёрый партократ растекаюсь мыслью по древу! Меня сейчас хоть на центральное телевидение, хоть сразу в Политбюро — кашу маслом не испорчу.

И масла этого я намазываю на хлеб — то бишь на мысль, которую хочу донести до собрания, — от души.

— …реформировать Варшавский договор в оборонительный пакт…

— …открыть возможность для вступления любых стран, и не только из Европы…

— …разработать механизмы перехода к «общей европейской безопасности»…

— …сформировать новые договорённости с НАТО…

Пятнадцать минут пролетели как одна. По крайней мере для меня. Я бы и ещё столько мог говорить на эту тему — в будущем я над этим размышлял и не раз переживал из-за невозможности повернуть время вспять. А сейчас вдруг появилась уверенность: многое в ходе истории можно исправить, если с самого начала сделать всё правильно.

После моего доклада в зале на несколько секунд воцарилась тишина. То ли переводчики ещё не успели закончить свою работу, то ли присутствующие просто переваривали услышанное.

Быстрее всех опомнился Горбачёв — он, хоть и в теории, но был готов к тому, что я скажу. Генсек всё мгновенно обдумал и предложил:

— Сейчас референты подготовят предложения товарища Штыбы от Советского Союза, и можно будет проголосовать… наверное, по пунктам.

— Предлагаю голосовать целиком. Румыния — «за», — не вставая с места, категорично высказался Чаушеску, даже не оглянувшись на троих своих спутников.

— Болгария тоже «за», — сказал Младенов, так же как и Чаушеску, по-русски.

— СССР — «за», — быстро разобрался в арифметике Горбачёв. Ведь три страны из шести — считай, половина — уже согласились.

В итоге мои предложения, которых даже у меня самого ещё не было на бумаге, приняли единогласно. Тем более что через несколько минут их уже раздали всем в печатном виде. Молодцы организаторы — оперативно сработали. Где-то рядом, видимо, сидит стенографист, а заодно и принтер имеется.

— Я сегодня улетаю, а прямо сейчас встреча с вашим генсеком. Подождёшь? — предлагает мне Чаушеску.

— Здесь? — на секунду затупил я, но быстро поправился: — Конечно. Если не здесь, то буду рядом с вашими помощниками.

Румынский лидер, указав на меня, буркнул своей делегации что-то вроде: «Этот заяц — мой друг», — и заторопился вслед за Горби.

После его ухода мне на уши тут же присел другой сосед по столу — Младенов.

— Анатолий, я видел ваш бой с моим однофамильцем. Жаль, самому не удалось посмотреть его вживую… Обратил внимание, что у вас, похоже, нежные отношения с представительницей норвежской королевской семьи: когда снимали матч и всё, что происходило после, вы несколько раз попали с ней в кадр, — сказал он, собирая бумаги и передавая их помощнику.

— Есть такое, — прищурился я, пытаясь угадать дальнейшую тему разговора.

Не угадал.

— Я почему интересуюсь… Летом мы подписали с Норвегией конвенцию об избежании двойного налогообложения — хотим расширить торговлю. Но норвежская сторона до сих пор её не ратифицировала.

— Там ведь были выборы в парламент, и я знаю, что в Стортинг прошли новые партии, — предположил я.

— Такие документы подписывает министр финансов — и с нашей стороны, и с норвежской. А он у них не поменялся. Но дело не в этом… точнее, не только в этом. Я знаю, что одобрение короля — а именно он утверждает все договоры, пусть и формально, — пока не получено…

В этой стране действительно всё непросто. Но в своё время Марта объяснила мне их внутреннюю политическую кухню, и, кажется, я понял, как там всё устроено.

— МИД и Минфин согласуют текст конвенции, правительство принимает решение о подписании, а затем документ проходит через «Короля в Совете», и король формально его утверждает. То есть подпись монарха — часть государственной процедуры, а не личное политическое решение. Загвоздка точно не в нём… Может, в новой оппозиции? — размышляю я.

— Король по какой-то причине её ещё не санкционировал, — вздохнул Младенов. — Ты бы не мог узнать… по своим каналам? Наш МИД мы сейчас полностью меняем после недавних событий… Я ведь сам долго был министром иностранных дел, и этот договор… эту конвенцию с капстраной согласовывал. Для Болгарии это первый такой документ, а нам сейчас очень нужны позитивные новости.

Ясно, почему он так переживает. Младенова с МИДа сняли всего пару-тройку недель назад. Но, похоже, для него это даже к лучшему.

— Попробую. Надо будет Марте позвонить…

— Заедем тогда в наше посольство. Или у тебя ещё дела с Чаушеску? Кстати, откуда ты вообще с ним знаком?

— Ай, пустяк… Помог как-то для Раисы Максимовны организовать шубу из баргузинского соболя — специально в Сибири заказывал, из местного меха. Я ведь некоторое время в Красноярске работал, кое-какие связи остались. А она потом и для Елены Чаушеску такую же попросила. На эту тему и пообщались, когда я был в командировке в Румынии, — нашёл я отговорку.

Нашёл, называется, на свою голову.

— Это та самая, в которой она в Милане была? — ахнул Младенов. — Моя Галя как увидела… Анатолий, могу ли я попросить вас об одном личном одолжении?

— Шубу? — вздохнул я. — Тогда размеры нужны… И учтите: недешёвая она, очень. Хотя мех уже зимний, красивый… В принципе — да на оба вопроса: и в посольство могу заехать, и шубу организовать. Но сначала надо узнать, что хочет от меня Чаушеску.

— Тогда жду тебя в машине… И оставлю помощника, чтобы проводил, — сказал Младенов и ушёл.

Все разошлись. Я сижу, читаю листок с собственным выступлением и снова удивляюсь гладкости своей речи — прямо образец бюрократии и высокого партийного стиля…

— Анатолий! Молодец, что дождался. Идём на пару слов, — нашёл меня Чаушеску.

А как не найти, если у входа в зал с меня всё это время не спускал глаз один из румынских генералов, который был на встрече.

— Жду. Потом поеду к болгарам в посольство — пообещали дать поговорить с Англией. Там моя подруга учится.

— Я знаю, Лена рассказывала. Я вот о КНДР хотел сказать… Не так-то просто даже для меня это оказалось. Но скоро к нам приедут почти две сотни ребят из личной охраны… сам знаешь кого. Официально — на учения, на месяц. Пусть посмотрят свежим глазом, может, какие недочёты заметят. Да и вообще ситуация в экономике у нас сложная — карточки вон ввели. Но Перестройку я по-прежнему не одобряю. У вас ведь тоже карточки во многих местах.

— Вангую, что заметят. А карточки — действительно, есть такая проблема, — соглашаюсь я.

— Как? Вангую? Это связано с болгарской провидицей Вангой? — ухватился за новое слово Чаушеску.

— Да, производное от её имени. К ней сейчас многие ездят… в том числе и политики.

— Горбачёв категорически отказался помогать армией, — сетует румынский лидер. — Полчаса его уговаривал — всё без толку. Я, честно говоря, в шоке. Но ничего… в Румынии-то армия приказам подчиняется. Скажу — разгонят всех говорунов. Да и нет их у нас… Ладно, спасибо за совет и за будущую шубу. К Новому году хоть сошьют? Лена дала задание найти тебя и узнать.

— Сообщу в посольство. Врать не буду — не узнавал, как там дела, — признался я. — А насчёт «разгоним» — не советую. Был у вас, общался с людьми — многие озлоблены. Надо мирно… дать им как-то выпустить пар.

— Ваша Перестройка — это ревизионизм и угроза социализму. Румыния не пойдёт по пути СССР и сохранит жёсткий социализм, — не согласился со мной Чаушеску. Да я, собственно, и сам так думаю.

Освободившись, иду к посольскому «Мерседесу», где меня ждёт болгарский лидер. Едем недолго, и я в очередной раз радуюсь отсутствию пробок.

— Димитр, проводи к телефону господина Штыбу, — отдал распоряжение Младенов уже в посольстве.

Маленький и тщедушный Димитр мне сразу не понравился. И не своей небогатырской статью, а тем, что смотрел на меня как-то брезгливо. Как бы дал… больно!

Марта радуется мне как ребёнок и, по-моему, даже прыгает там у себя в комнате.

— Ты быстро! — смеётся она. — Я только-только успела после твоего первого звонка позвонить дедушке. Папу решила не тревожить. Оказалось, проблема в несогласованном тексте — в таком виде министр финансов просил договор не подписывать. Дед сказал, что нам это, в общем-то, не особо нужно — всё-таки страна из другого военного лагеря… Однако после недавних событий в Болгарии он пообещал, что завтра всё подпишут и утвердят в Стортинге.

— А несогласованность эта? — не понял я.

— Решили, что раз Норвегии теперь надо, то, в принципе, ерунда.

— Спасибо огромное. А сама-то как?

— О! Я тут недавно узнала, что замуж выхожу!

— ЗА КОГО?! — рыкнул медведем я.

От моего рыка Димитр мигом растерял всю свою брезгливость и заметался по комнате — так его напугал страшный русский… Уж не знаю, какие у него там фобии и чем именно я ему не глянулся...