Глава 18

И главное — народу вокруг нас как-то сразу поубавилось. Нет, оно понятно: день, рабочее время. Но даже покупатели встречаться нос к носу с толпой кожаных особого желания не испытывают.

— Проблем хочешь? — спросил фиксатый. А его товарищи тем временем начали потихоньку брать меня в коробочку.

Я молчу. Вопрос, прямо скажем, странный — кто же их хочет?

Фиксатый шагнул вперёд, почти уткнувшись мне в грудь, собираясь повторить свой вопрос уже грознее. Этот манёвр у шпаны считается убедительным аргументом, а для боксёра — просто удобной дистанцией. И такое нарушение личного пространства я терпеть не стал.

Короткое движение левой — настолько быстрое, что окружающие, наверное, даже не поняли, что произошло — и фиксатый просто осел на пол.

Дыхание ему сбил. Очухается, конечно. От удара в солнышко ещё никто не умирал. Но не сразу — вон лежит пока, даже выдохнуть толком не может.

— Сухарь, ты чего? — уставился на него один из парней. — Пером, что ль, ткнули?

Идиот, как он тебе ответит-то, если дышать даже нормально не может?

Остальные члены преступного сообщества быстро подтянулись к месту конфликта и вот я уже окружён ими со всех сторон. Ну, кроме спины, за которой прилавок и продавец зелени. Это хорошо — бегать за ними не придётся. Хотя, конечно, многовато их для меня одного… Но есть у меня ещё один аргумент.

— Спокуха, пацаны. Этот ара — мой друг, — сказал я и указал большим пальцем себе за спину. — Обидеть его не получится.

И улыбнулся папиной улыбкой.

Я какое-то время назад специально разбирался, почему, когда я улыбаюсь, людям кажется, будто я собираюсь их зарезать. Выяснились любопытные анатомические подробности моего нового тела, доставшиеся от папы-алкаша. Улыбка у нас, оказывается, устроена своеобразно: уголки рта идут не вверх, как у нормальных людей, а наоборот — вниз. Да ещё и зубы слегка оголяются.

В итоге выглядит это так, будто я (ну или папа) в предвкушении того, как вот-вот намотаю кишки своего визави себе на руку.

Ничего не поделаешь. Не делать же мне из-за этого пластическую операцию. Марта… она ко мне и такому привыкла. А вдруг разлюбит, если физиономию поменяю? Всё же у моей принцессы вкус слегка извращённый.

— Ты чего? Мы наоборот — под защиту его взять хотим. Слыхал? Троих торговцев вчера вечером подрезали. Вот опрос проводим, свидетелей ищем, — сказал самый мелкий из пятерых.

— Да-да, друг, было такое! — истово закивал головой ара.

— Чё, бля, тимуровцы, что ли? — процедил я сквозь зубы.

Мне пофиг — я уже на конфликт настроился.

— Ага, тимуровцы. Пионэры! Ты чего, урод, с Сухарём сделал?

А вот за «урода» ответить придётся. Кто-то злой внутри меня уже радуется кровищи и сломанным челюстям, которые сейчас будут. И я понимаю: эти преступники, в отличие от цыган, в милицию жаловаться не пойдут.

— Стопэ, парни! Поскользнулся я, — наконец отдышался Сухарь и поднялся с бетонного пола. — Хитрый, дай рисунок!

А быстро он оправился от удара — секунд тридцать, и уже на ногах. Бил-то я неслабо. Теряю форму, что ли? Или просто пресс у качка мощный.

Оказывается, вырубил я главного, поэтому меня сразу месить без команды не стали. А может, и вправду улыбаться надо чаще. Особенно таким людям.

На рисунке — какой-то узкоглазый тип. Кстати, чем-то на Бейбута похож… Может, тоже казах какой. И я понимаю, что это фоторобот.

— Толян, а ты чего, меня не узнал? — внезапно спросил главарь. — Правда, я тоже не сразу тебя вспомнил.

Точно! Знаю его. Афганец. В прошлом году, когда выбирали депутатов на Съезд от их ветеранской общественной организации, которую я и помог организовать, этот Сухарь — вроде по фамилии Сухой — был в числе баллотировавшихся.

«Ну вот, уже и афганцы в рэкет пришли», — с грустью подумал я.

— Ты извиняй, если чё. Парни, это мой знакомый, — пояснил Сухарь.

— Свой, что ли, афганец? — спросил мелкий.

— Нет. Но наш союз он помог организовать и места депутатские пробил. А вообще — боксёр, чемпион какой-то. Чёрт, ну и удар у тебя… Что качал прессуху, что нет — пробил на раз! — сделал мне комплимент главный.

— Не видел такого. Но лицо неприметное… А точно он? — разглядываю я фоторобот.

— Точно-точно. Нинку вчера ножом пырнул, а она глазастая — срисовала вон, — пояснил ара у меня за спиной.

— Ещё есть такой рисунок? В Черёмушкинское РОВД не ходили с ним? — интересуюсь я у парней.

— Рисунок дадим, есть ещё. Насчёт РОВД… Там заявы от всех трёх ограбленных есть. А по поводу фоторобота — пусть сами у Нинки берут… Не по понятиям это — с ментами якшаться, — ответил Сухарь.

— Какие понятия? Вы что, блатные? Сидели? Ты, Сухарь, вообще, помню, в депутаты баллотировался, — возмутился я.

— Я срок отмотал, — признался мелкий. — Правда, по малолетке.

— Так ты и выглядишь опасней других, — подъебнул я.

Но мои слова он принял за чистую монету — шучу я тоже с серьёзной рожей.

Сидевший, пусть и на малолетке, приосанился, а его товарищи так вообще с завистью на кореша посмотрели. Тоже хотят блатной романтики, дурни?

Ну и что мне с ними делать? Оказывается, у этого рынка уже есть крыша. Попробовать её разогнать? Допустим, получится. Я сказал — допустим! Но что это даст? Не будет этих — появятся другие. Время сейчас такое наступает…

Ну разве что я буду наведываться сюда каждый день — да ещё, скажем, с Бейбутом и Илюхой — и фигачить тут всех подряд… Но это один рынок. А сколько их в Москве? То-то и оно.

От этого факта настроение у меня испортилось, и я сказал в сердцах:

— Вот же хрень…

— Ничего, мы его поймаем, не бери в голову, — Сухарь не так понял мою эмоцию, ведь я по-прежнему смотрю на рисунок.

— За полдня человек пять уже словили по рисунку. Но эти азиаты все на одно лицо — фиг разберёшь, — посетовал Сухарь.

— Рисунок я заберу. Покажу одному моему корешу — он как раз азиат и их лица различает. А может, вообще знает этого типа. Если так — дам вам его в помощь, — сказал я.

— Толян, я тут! — слышу крик Бейбута, с которым мы договорились встретиться на рынке.

А планировали мы с ним сходить в книжную комиссионку. Времени до работы у меня ещё хватает, но я уже приметил книжные развалы прямо здесь, на рынке. Человек пять-шесть сидели в вестибюле — видимо, чтобы не башлять за место, — а на бетонном полу перед ними лежали стопки книг.

Так что чего ноги бить? Подберу что-нибудь начинающему читателю прямо здесь.

— Пацаны, гляньте — это же он! — тычет пальцем в рисунок мелкий.

И правда похож. Но на кой-хрен Бейбуту идти на гоп-стоп, да ещё тётку калечить? Он к женщинам относится трепетно… если не цыганки, конечно. Тех он не любит.

— Нет, точно не он, — пресекаю я инсинуации.

— В натуре похож, — соглашается с товарищем Сухарь.

М-да… Круглая физиономия и узкие глаза моего друга сейчас работают не в его пользу. Вот я казахов, например, на лица различаю. В отличие от корейцев… Когда был на Олимпиаде, они все казались мне на одно лицо.

— Толян, чё тут? Проблемы? У кого? — подошёл мой друг и моментально просёк, что кожаные мне ни разу не друзья, хоть мы и разговариваем вроде бы мирно.

Бейбут вообще такие вещи считывает на раз и в любых конфликтах чувствует себя как рыба в воде.

— Проблемы, говоришь?.. Может быть. И может даже у тебя, узкоглазый. Не ты ли вчера порезал продавщицу с рынка? — Сухарь подходит к Бейбуту вплотную и нависает над ним, так как выше минимум на полголовы.

Что за манера у него такая? Сближается он совершенно зря.

Сухарь заметно крупнее Бейбута, но это преимущество обманчивое… На этот раз у главаря гоп-компании пострадала печень — и он снова уселся задницей на пол.

Делаю шаг в сторону друга, показывая: если они и хотят месить «узкоглазого», то сразу двоих придётся.

Хотя какое там месить…

Если в первый раз на меня не дёрнулись просто потому, что не успели, то сейчас — после слов, что я авторитет у афганцев, да ещё и чемпион по боксу, — желание лезть в драку у всех заметно поубавилось. Да и Казах, хоть и неопасный с виду, мощного Сухаря вон одним ударом на пятую точку усадил.

Что-то не везёт сегодня их пахану… А мелкий бывший сиделец, который, как я понял, тоже прошёл Афган, вообще сделал шаг назад, явно дистанцируясь от возможного конфликта.

— Тихо все! — вдруг гаркнул Бейбут. — У меня алиби! Я вчера весь день находился по месту проживания, так что порезать никого не мог. И на рисунке не я. Скулы видишь какие!

Казах, похоже, наблатыкался в общении с Иркой и уже выражается почти юридическим языком. Ишь ты — слово «алиби» к месту примострячил!

— Да вы задрали! Какого хрена сразу бить-то? — снова отдышался неубиваемый Сухарь.

— А ты вплотную к людям не подходи. Не все это любят, — спокойно поясняю я. — Хотя, может, барышням и нравится.

— Всё, понял. Мой косяк. Привык так с местными — по-другому тут нельзя, — примирительно поднял руки Сухарь и спросил у Бейбута: — Алиби — это хорошо. Но, может, видел где этого чёрта, что у нас по рынку шакалит?

— Откуда? Я с окраины ведь… Но, судя по лицу на рисунке, это точно не казах… А я казах.

— Почему? — тут уже удивился я.

— Это таджик. Видишь: лицо узкое, нос высокий, волосы… волосы волнистые! Складка у глаза. И разрез видишь какой? А у меня какой?

По-моему, никто ничего не понял — по крайней мере насчёт глаз, — но мой друг говорил очень убедительно.

— Торгаши с Таджикистана живут в гостинице «Колос», я знаю. Их там много, — внезапно подал голос продавец у меня за спиной, про которого все уже забыли.

— Погнали, парни, — скомандовал Сухарь, и все пятеро, неловко прощаясь, быстро удалились.

— Спасибо, что заступился, — сказал мой новый армянский друг. — На, возьми подарок. Денег не надо.

Он протянул мне большую банку с зеленью.

— Это тархун с солью. Можно к мясу, можно в суп.

— Да не надо, — стало неловко мне.

— А я возьму. Ирка спасибо скажет, — у Бейбута комплексов нет, а хозяйственность появилась!

Идём смотреть книжки на выходе. У меня сумка — специально взял с собой, планируя поход на рынок. Но несёт её теперь мой друг. А чего он хотел? Поставил туда свой тархун — неси.

В вестибюле в ряд стояли торгующие литературой. Книги лежали стопками прямо на полу — кто на газетах, кто на куске картона. У некоторых самые ценные томики были без обложек или завернуты в старую «Правду».

В магазинах сейчас путного не найдёшь — одна пропагандистская макулатура. А тут настоящее богатство: можно встретить и раритетные издания, и новинки, и сборники дефицитной фантастики, за которыми народ гоняется. Само собой, книжники этим пользовались. За Стругацких вообще заламывали будь здоров.

Торговцев этих периодически разгоняла милиция, но они неизменно появлялись снова. Для многих это был хоть какой-никакой приработок.

— Что за книги? Фантастика, детективы есть? — спрашиваю я сразу у всех продавцов.

— Осторожнее, молодой человек. Книге почти семьдесят пять лет! Стоит тридцать рублей, — строго сказал один из торговцев — дедок — моему другу, рассматривающему какую-то ветхую книжицу.

— Ух ты… «Борьба с онанизмом в семье и школе», доктор Михайлов, 1925 год, Ленинград. А вот ещё: «Половой вопрос в условиях советской общественности. Техника удовлетворения естественных потребностей в полевых условиях», 1941 год, — с восторгом ребёнка, к которому на день рождения пришёл клоун, читает Бейбут. — А чего они все такие старые?

— От папы остались. Он врач был, — вздохнул дедок.

— Не надо тебе такие книжки, другие поищи, — сурово советую я.

— «Весёлая трава». Стихи для самых маленьких. Олег Бедарев, — тут же нашёл другую книгу мой начинающий книгочей.

Вот, блин, названия у книг!

— О, а это наша, казахская! В Алма-Ате выпустили в пятьдесят девятом году. «Культура поведения советского человека…»

— Вот её обязательно купи, — говорю я, не оборачиваясь, так как мне уже сунули в руки пяток новинок.

— «…после выпитой бутылки в компании классовых врагов», — дочитал название Бейбут до конца. — Исенгалиева В. А. написала. Кстати, был у меня перепихон с одной девочкой с такой фамилией.

— И у меня тоже, — блеснул очками продавец раритетных изданий.