Глава 1

Моя первая служебная командировка в Румынию подходила к концу, а главного так и не случилось. С Еленой Чаушеску я не встретился, а значит, свою умную мысль насчёт охраны до адресата не донёс.

Нет, нельзя сказать, что полный игнор. Раиса Максимовна Горбачёва, как и обещала, известила румынскую сторону по своим каналам. Поэтому из свиты мадам Чаушеску ко мне в гостиницу всё-таки заглянула одна тётка. Мы даже успели обсудить длину шубки, мех, фасон и прочие жизненно важные для мировой политики вопросы.

Но на этом, по большому счёту, всё и закончилось. Румыны, прикинув масштаб моей фигуры, решили, что я величина слишком мелкая и общение с самими… мне не по чину. В итоге — только помощница. Причём кто она такая, какую должность занимает и за что конкретно отвечает, я так и не понял.

Зато по рабочим делам всё сложилось более-менее удачно. Если честно, заслуга тут была не столько моя, сколько Оксаны и её ухажёра — встреча с которым состоялась накануне моего отлёта.

Вот уж не ожидал, что военные могут быть такими… собственниками в любви. Чуть ли не с порога подполковник обозначил свои… как бы это выразиться поточнее — матримониальные притязания на мою подчинённую. Меня, впрочем, за серьёзного конкурента он не принял, так что обошлось без обещаний казней египетских и прочих угроз.

Зато главное я всё-таки выяснил. Мой тёзка, который прожил в Румынии больше года и, по его же словам, знал там всё и вся, выдал мне конкретный набор рекомендаций: куда стоит сунуться, где лучше не светиться, кому жать руку, а кому даже не улыбаться. Ну и — что именно говорить, тоже подсказал.

Так что если подводить итог, свою командировку я бы оценил на крепкую «тройку с плюсом», даже на «четвёрку»… Ладно, уговорили — пусть будет «четвёрка с минусом». Но честная!

За это время мне довелось отметиться в самых разных местах: «Румынское национальное общество дружбы с СССР», «Комитет мира Румынии», «Пионерская организация Румынии», «Союз писателей Румынии». И это лишь часть списка.

Самая заметная фронда (разумеется, не ко мне лично, а к СССР в целом) обнаружилась у писателей. Там и смотрели косо, и слушали вполуха, и улыбались вроде бы вежливо, но в глазах читалось вполне однозначное: «Чего вы тут у нас забыли со своим социализмом?»

Впрочем, ничего неожиданного.

Уже по этим разговорам стало ясно: Румынию «спасать» будет тяжело. Вот в Болгарии, уверен, пойдёт полегче. Там и язык похож, и народ попроще. Разве что на местную поддержку «рыцарей плаща и кинжала» особо рассчитывать не приходится. Конечно, шпионы наши и там есть, но Анатолий Валерьевич, мой тёзка-чекист, помочь уже не сможет, ибо туда его нелёгкая служба не забрасывала.

Со всей этой загрузкой я как-то упустил из виду события в ГДР. Честно говоря, я даже сроки падения Берлинской стены толком не помнил. А она, как оказалось, рухнула сегодня. То есть уже вчера — девятого ноября.

Сейчас десятое. И я, поспавший часа четыре от силы, сижу в аэропорту, жду самолёт, слушаю новости через приёмник, который теперь таскаю с собой постоянно, и откровенно офигеваю. Впрочем, как и многие окружающие меня пассажиры.

Никаких истерик и срочных включений. Только сухие, деловито-радостные сводки от CNN и прочих западных голосов. Стена, конечно, физически ещё стояла — попробуй-ка такую махину быстро сломай — но, судя по тону сообщений, уже какое-то время она просто не выполняла свою роль.

Что именно произошло, толком никто не понимал. Вроде бы какой-то член немецкого политбюро на прямой пресс-конференции зачитал проект постановления о выезде граждан. И вроде как оно вступает в силу немедленно.

Почему это делал какой-то левый мужик, а не, скажем, Эгон Кренц, я так и не понял. Не звонить же Власову ночью… Хотя, если подумать, он, скорее всего, и так не спит — такие новости заснуть не дадут.

Так вот… примерно часов в одиннадцать, если верить сообщениям, на одном из КПП подняли шлагбаумы — и восточные немцы ринулись в Западный Берлин, к вожделенной колбасе…

— Анатолий Валерьевич! Хорошо, что я вас застал, — вдруг на вполне сносном русском языке обращается ко мне высокий дяденька в неприметном плащике. — Вас приглашают на беседу.

Такой… без лица, в общем. Типичный человек из толпы — из тех, кого никто не запоминает. Думаю, и нечто вроде «кинжала» у него при себе тоже имеется. Откуда он взялся — непонятно. Хотя вокруг полно народу: аэропорт Бухареста живёт своей привычной ночной жизнью.

— Простите… вы не представитесь? — поднимаю я голову, не спеша выключать приёмник.

— Кристиан Попеску. Секуритате, — вежливо произносит он.

— А удостоверение есть? — интересуюсь я.

Фамилия Попеску меня ничуть не смутила. Чай, не малолетка, чтобы ржать над типовыми румынскими фамилиями. Смущало другое — холодная вежливость.

— Извольте. Правда, румынского вы не знаете…

Мне протягивают корочку.

— Не знаю, — соглашаюсь я, мельком глянув документ. — Но понять несложно, что вы из личной охраны…

Я делаю короткую, многозначительную паузу.

— И что именно из пятого управления, — добавляю, ткнув пальцем в надпись «Direcția a V-a».

На каменном лице секуриста мелькает едва заметное удивление.

— Но у меня скоро самолёт, — продолжаю я. — И с утра встречи в Болгарской Народной Республике. У вас что-то действительно важное?

— Мне приказано срочно найти вас и доставить в Примавери, — всё тем же вежливым тоном отвечает дядя. И по этому тону становится ясно: выбора у меня нет.

— Что ж… надо, так надо, — вздыхаю я и иду за ним, уже понимая, что речь точно не о меховом манто. Скорее — о событиях в ГДР.

Примавери я немного знал. Это закрытый, тихий квартал для румынской верхушки, куда случайных людей обычно не возят.

Машина, к которой меня подвели, была не новая и не элитная, с молчаливым водителем, который даже не поздоровался. Стояла она прямо у входа, перегородив людям проход в здание. И что характерно — никто не возмущался: ночь, да и раз стоит, значит, имеет право.

Автомобиль, может, и не модный, но всё-таки не самокат же, прости господи. А что водитель невежлив… так, может, языков не знает. Хотя как в Румынии не знать русский? Учат же его в школе. Или, по крайней мере, учили.

Доехали мы быстро. Одно КПП, потом второе — и вот уже двухэтажный коттедж. Вижу зимний сад, краешек бассейна. Внутри обстановка тоже соответствующая: мрамор, шёлк, ковры… Короче, социализм с очень человеческим лицом.

Ждать под присмотром парочки охранников пришлось недолго, и буквально через пару минут меня зовут за собой и проводят в кабинет.Ха. Я угадал: Лены здесь нет. Зато есть Николае Чаушеску, которого до этого я видел только на фотографиях.

Кабинет небольшой и явно не его рабочий. Из мебели — два столика, кресло, в котором сидит румынский лидер, и два стула напротив. Ничего лишнего. Разговор, значит, предполагается короткий.

Что у него тут за логово — мне хоть и любопытно, но, по большому счёту, неважно. Лезть с вопросами, как и тянуть руку для приветствия, явно неуместно. Поэтому я просто киваю — и в ответ получаю короткий кивок на стул.

Кроме нас в комнате ещё двое охранников. Мало ли — вдруг я решу похулиганить. А может, я вообще уже на мушке: где-нибудь в стене аккуратная дырочка? Или даже две.

Мысли дурацкие лезут в голову… Интересно, Николае ещё не спит… или уже не спит?

— Прости, что помешал твоим планам, — наконец заговорил Чаушеску ровным суховатым голосом. — Самолёту я дам приказ подождать — вопрос слишком горячий. А поговорить с человеком, который общается не только с членами политбюро, но и с генеральным секретарём КПСС, сейчас очень кстати. Вот и отправил своего офицера…

— Я понимаю, речь пойдёт о падении Берлинской стены? — озвучил я свои догадки.

— О падении?.. — Николае Чаушеску слегка запнулся. — Нет, так говорить пока рано.

Чёрт. Термина такого, похоже, ещё нет. Стена ведь формально на месте — стоит целёхонька.

— Но метафора удачная, — продолжил он после паузы. — И моменту вполне соответствует… На данный момент ни Штази, ни пограничные войска переходу в обе стороны не мешают. При этом я точно выяснил: никаких планов по открытию границы не существовало. Просто случайность. И как теперь на всё это будет реагировать Кренц — ума не приложу.

Он помолчал, будто прикидывая варианты.

— По официальным каналам мы, разумеется, запросим информацию у вашего правительства. Но быстро ответа не будет: пока согласуют позицию, пока посмотрят, как будут развиваться события…Тут он поднял на меня взгляд.— Интересно, что по этому поводу скажет Михаил?

— Может, и ничего страшного ещё не случилось, — попробовал я съехать с допроса. — Да и откуда мне знать, что Горбачёв может сказать? Я далёк от генсека. Общение наше случайное, эпизодическое… Ну и учился я когда-то с племянницей его жены в одной школе — не более того… Думаю, если события пойдут по негативному сценарию, наше политбюро отреагирует. Но вы правы — недели через две, не раньше.

— Это-то понятно, — отозвался он. — А вот насчёт того, что ты далёк… Елена недавно общалась с Раисой, и та была весьма удивлена, что её муж обсуждал с тобой какие-то важные вещи…

Вот же бабы! Конечно, что именно мы обсуждали, Раиса Горбачёва толком не слышала. Но Горбачёв ей доверяет. А вот Раиса любит внимание к себе, любит ощущать собственную значимость и охотно общается с разного рода знаменитостями.

— Хельсинскую речь обсуждали. Слышали, наверное? Это всё-таки далеко от событий в ГДР. Увы, понять, как Михаил Горбачёв относится к тому или иному событию, мне сложно. Исходя из прошлых решений, он действительно говорил о праве народов на выбор… Но, по большому счёту, что случилось-то? Новые правила выезда — и всё.

— Масштаб озадачил, — озабоченно ответил Николае Чаушеску. — И энергичность, и скорость развития событий.

Он сделал короткую паузу и вдруг срезал меня неожиданным вопросом:

— Впрочем у нас такое невозможно. Но, может быть, есть что-то, что ты заметил по итогам общения в Румынии? Я, кстати, дал команду тебе максимально содействовать в поездке по стране.

— Явной оппозиции я не заметил, — ответил я осторожно. — Возможно, есть некоторое недовольство, отдельные дисциплинарные моменты…

И сознательно «забыл» упомянуть, насколько язвительно меня принимали в «Союзе писателей». Это, на мой взгляд, не оппозиция, а скорее… интеллигентное брюзжание в рамках приличий.

— Спасибо, что уделил время. Моя охрана тебя вернёт обратно. И да — желаю победы в соревновании в Болгарии. А кто от СССР ещё в сборной Европы?

— Ну, Костя Цзю, например. Олимпийский чемпион по боксу… Кстати, он кореец. Но не из Южной Кореи — его предки с Севера. А северные корейцы, как показывает практика, народ крепкий духом. Думаю, Костя точно победит.

— Румыны и русские тоже сильны духом, — дипломатично заметил Николае Чаушеску. — Но у нас сейчас не самые простые отношения с Болгарией… в свете некоторых высказываний болгарских лидеров о Румынии.

Он коротко кивнул охраннику:— Пригласи Кристиана.

— Согласен с вами, — кивнул я и, опасаясь, что разговор наш сейчас завершится, торопливо стал уводить его в нужную мне сторону. — Но вот некоторые лидеры государств, например Бенин, предпочитают доверять охрану исключительно северным корейцам. Эти ничего не боятся и никогда не предадут… Вы, наверное, слышали про покушения на их президента в прошлом году? Кажется, уже пятое по счёту. Но пока лидера страны охраняют эти ребята — бояться ему нечего.

— Что? — Николае поднял на меня голову, явно не понимая, как разговор о боксе вдруг свернул в сторону охраны… да ещё и северными корейцами. — Бенин? — нахмурился Чаушеску. — Не припоминаю… Хм. Уточню.

Затем, с тем же выражением задумчивости, повернулся к вошедшему офицеру:

— Кристиан, отвези товарища обратно. И проследи, чтобы всё было на уровне.

Вот и Костина узкоглазая морда пригодилась!

Пусть Николае теперь поинтересуется событиями в Африке. Может, и правда взвод корейцев себе выпишет и поживёт ещё немножко. Годик, например. До следующего ноября. А там уж как пойдёт.

Во всяком случае, всё, что мог, я сделал: и Горби не сдал, и уважение румынам проявил.

Что означает «чтобы было всё на уровне», я понял уже при посадке в самолёт: за мной в салон занесли две сумки, чем-то плотно гружённые, и поставили где-то в передней части салона, у служебного отсека. Надеюсь, там сыр, колбаса и вино, а не золотой запас Румынии в качестве прощального подарка.

А утром, уже в гостинице, перед первой встречей, я слушал новости, и по торжествующему тону иностранной прессы сразу понял: всё идёт ровно по тому же сценарию, что и в моём прошлом.

В Западной Германии — ликование. Заголовки газет наперебой сообщают: «стена открыта», «границы распахнуты», «исторический день, который меняет Европу». Где-то осторожно добавляют: «Европа вступает в неизвестность».

А одно из британских изданий и вовсе выдало:«Событие, которого ждали 28 лет — и которого боялись».

Не понял — чего это они боялись?

Хотя… нет, понял: Маргарет Тэтчер усилению ФРГ точно не рада. Как и многие в Лондоне. Да и не только там.

Новости новостями, а организм, как ни крути, требует своего. Сижу, осмысливаю зарубежные голоса и наворачиваю завтрак в гостинице. Хотя припасов, что мне в дорогу выдали румыны, хватило бы на роту солдат — не меньше. Чего только в тех сумках не было… И главный вопрос: как всё это потом в СССР везти?

А пока — с трудом запихал самое скоропортящееся в крохотный гостиничный холодильник. Тот жалобно хрюкнул, но закрылся.

— Камрад, здравствуйте! Вы уже позавтракали? — раздалось вдруг над ухом. — Я Стиляна Петрова, из Союза демократических жён Болгарии!

Ох ты ж… какая «демократическая жена»…Брючки тонкие, свободно спадают, но при этом как-то очень уж правильно облегают всё, что нужно. Жакет разрывается грудью, которую не могут затмить какие-то медальки и брошки. Взгляд… дерзкий и оценивающий. И имя под стать — Стиляна. Стильная, значит, дамочка.

Ну да, сегодня как раз к этим «жёнам» я с утра и собирался.Союзов нынче разных — как грибов после дождя: по три в неделю плодятся. Причём кто во что горазд, лишь бы слово «демократический» было в название. Сейчас это модно. Прям как раньше «народный» или «революционный».

Организация, куда я направлялся, формально числилась независимой, но на деле полностью находилась под нашим влиянием. И лозунги все с нами согласованы. Да и международная повестка «женской линии» целиком совпадала с советскими ориентирами — мир, разоружение, братство.

Но, чёрт возьми, какова жинка! Такое ощущение, что намерения у них как раз противоположные — убить меня хотят… красотой.