В клубе цветоводов проходил официальный визит Важного Лица.

Когда-то, на заре, как говорится, туманной юности, и у Важного Лица были потуги стать цветоводом, но выводимые васильки никуда не годились. И слава Богу. Не пришлось выращивать сорняки и влачить, как эти блаженные, полунищее-полуголодное существование. Ибо от прежнего лоска и респектабельности не осталось и следа. А когда-то… Ах, как бурлила ботаническая жизнь! Что за дискуссии, что за ристалища устраивались в клубе! Что за проблемы поднимались и обсуждались! Например, подбор мужских и женских плодоножек в соцветиях, количество фальшивых пестиков в бутоне, закономерности чередования глухих и звонких запахов в букетах. Особенно отличались несколько членов Союза Цветоводов, кстати, сами не очень-то преуспевшие на ниве собственно выведения и выращивания, но уж зато в теории могшие дать сто очков вперед любому признанному мэтру. Да, ребята знали в этом деле толк. Могли рассуждать о цветах до утра. И спорить до посинения. Особенно, если рядом стоял жбан свежего нектара. Громче всех и велеречивей распространялся о творческом порыве и вдохновении один маленький, сморщенный цветоводишко, вечно нанюхавшийся нектара, заикаясь и подсасывая вставные зубы, он в такие уносился дали, в такие залетал горнии выси, что оставалось лишь удивляться, что ж он сам-то в последние двадцать лет ничего не создал выдающегося, а то, что выводил раньше, так и цветами назвать трудно, то были простые лопухи, хоть автор и утверждал, что — особенные, призванные скрашивать наши язвы, выполнять санитарную функцию, а попросту — расти на помойках.

Кончались эти сборища коллективным дегустированием новых сортов нектара, что приносили благодарные начинающие цветоводы. «За Красоту!» — восклицали вдохновенно. «За Учеников!» — пророчески восклицал Лопуховед.

Веселое было времечко. И вот оно изменилось. Вдруг появились цветы заморские, яркие, пахучие, с цепкой корневой системой, способной колоть даже гранит и из бетона выжимать влагу. Цветоводы всполошились: как допустили? Это не Красота, это — подделка. Только наша Красота спасет мир, только мы — настоящие. Но их продолжали игнорировать. Тогда они стали ныть. Ах, заламывали руки, настоящая Красота никому не нужна… все говорят о презренной пользе — но это же саморазрушение, деградация. Пока эти плакались, некоторые цветоводы — о, ужас! о, позор! — стали продавать вдохновение, ударившись в выращивание картофеля и подсолнечника. Оправдывали свое отступничество тем, что-де и картофель, и подсолнечник — прежде всего цветы, и было время, когда их культивировали на королевских клумбах. Только кого они пытались обмануть, презренные предатели?!

Особенно ярым обличителем был сам президент клуба цветоводов — известный Фиалковед, который так прямо и говорил: лавочники! Ему возражали: вам легко, дескать, уважаемый, у вас пенсия, да зарплата, да гонорары, да детей вам Бог не дал, а мы… На что он презрительно фыркал и метал огненные взгляды из-под кустистых изломанных бровей. Слабаки!

Ох, уж и суровый мужик, этот, президент! Важному Лицу он был знаком еще с младых ногтей. Даже являлся одно время кумиром… Но когда по роду профессии пришлось ознакомиться с его подноготной, ореол несколько поблек. Знаменит он был тем, что когда-то, во времена, ставшие теперь мифическими, вырастил фиалку «Очи Фиделя» и посвятил ее великому кубинцу, которому случилось как-то заплутать в наших просторах. Бородатый экспроприатор кинул горшок с цветком в кузов своего бронированного лимузина, в кучу к поэмам и романам, картинам и гобеленам, и проследовал дальше — вершить Историю. Преподносились фиалки Бывшему Свинопасу и Почетному Пионеру — первая пахла молочными початками, вторая — героической пылью Малой земли, — но и эти подношения славы не раздули. Тогда в виде привета послал опальному Дубоведу, который пытался на дубах выводить розы, за что и прогулялся на восемь лет в северном направлении постигать вершины своего искусства, и рассказывавший потом, как некое откровение, что там, где он побывал, не то что фиалки или лютики, а даже редька с репой не родятся, — так вот этого-то самосада и поздравил с днем ангела дерзкий наш президент: держись, брат, есть у тебя тайный обожатель. Бдительные товарищи-цветоводы, хоть послание было анонимное, легко вычислили корреспондента, — по творческому почерку, — и собравшись в уютной комнате, пожурили лидера, вполне по-дружески, по-товарищески: что ж ты, уважаемый собрат, наделал, разве можно так, не посовещавшись? — после чего президентства лишили. Вскоре Дубоведа выслали за границу, там он переквалифицировался исключительно на липу и приобрел еще большую популярность. А наш герой отделался легким испугом. Через некоторое время это давнее событие начали ставить ему в заслугу, называть «подвигом», и он сам в это уверовал и частенько повторял: я еще во-он когда послал-то!

По поводу посещения Важным Лицом их клуба цветоводы устроили выставку своих достижений. Для каждого был отведен уголок или несколько полок. На общем фоне выгодно выделялся известный Кактусовод, занимая целую комнату. Иглы у его кактусов были такие густые и такие серые, что ему как-то даже премию какую-то дали — за непохожесть его кактусов на диких собратьев. Он так увлекся самим процессом творчества, что уже и знать ничего не желал, что происходит в мире, а лишь отращивал у своих кактусов иглы и отращивал, все гнал длину и гнал, и они уже были такие длинные и такие густые, что и не кололись вовсе, и на них хорошо было спать… Ко всему прочему кактусы у него не цвели и не пахли. Чем он тоже очень гордился и за что его все хвалили. Не угождает, говорили с почтением, ни начальству, ни пошлым вкусам публики. Творит настоящую Красоту. Красота для него — превыше всего. «Костер в открытом море», «Неудача» — это только для избранных.

Важным Лицом было неосторожно обронено, что, дескать, нынче на дворе другие времена, изменились критерии, сместились акценты и надо бы как-то скорректировать свои творческие импульсы, на что цветоводы за его спиной выразительно переглянулись, пожав плечами и изобразив на лицах такие выражения, словно было сказано нечто совсем уж неприличное, граничащее с бестактностью.

В следующей комнате из всех выделялся цветовод, разводящий чабрецы. Степные и меловые. Косогорные и придорожные. Донские и черноземные. Казачьи и мужичьи. Лапотные и кизячные. Они у него пахли то портянками, то онучами. О-о, закатывали глаза тонкие знатоки, русским, славянским духом пахнет, Русью-матушкой! Он посвятил себя служению и спасению родины, русского духа, много говорил о славянстве и славянском вопросе, о России и русскости, хотя при одном погляде на него становилось ясно, что русских его предки, возможно, и брали в плен, да и славяне через их хутор, может, разок-другой проезжали.

Отдельно от всех, в бархатном кресле, скорее похожем на трон, восседал старейший Патриарх, много сил отдавший в свое время агрономии и черноземам, выведший несколько видов камыша. Он уже редко подавал голос, погруженный в размышления о судьбах России и мира, и лишь иногда тряс головой и стучал в пол костылем, если что-либо не нравилось. Уже лет двадцать пять он ничем великим не украсил мир — все ждали нового откровения, а он мудро обещал: вот ужо-о! После его знаменитого «Черного тюльпана с белым лепестком» он до сих пор пребывал, кажется, в состоянии непреходящей эйфории, старческого восторга. Правда, злые языки поговаривали, что луковичку к своему знаменитому детищу он позаимствовал у одного незадачливого коллеги, который после этого запил, запил, да вскоре и помер.

У Важного Лица сохранился в памяти тот гипертрофированный пиетет, с которым произносилось само имя Патриарха, и который Важное Лицо, честно говоря, раздражал: ну, вывел когда-то там цветочек, сами, чай, не лаптем щи хлебаем… Что, и вы, уважаемый, тоже нуждаетесь? И как только над мохнатым ухом Патриарха прозвучала эта сакраментальная, ставшая достоянием гласности фраза, среди цветоводов пробежал возмущенный ропот, как если бы кто-то чужой посмел в Индии лягнуть на глазах индусов их священную корову. И только президент, кажется, оставался невозмутимым. Весь его гордый вид говорил, что эта реплика нашему Патриарху как для слона дробина, — он еще удивит мир. И мир ахнет восхищенно. И может — не один раз… Хотя в глазах его, холодных и седых, словно запорошенных перхотью, читалось как раз обратное.

У президента с творческой потенцией все обстояло хорошо. Даже отлично. Его фиалки вызревали точно и в срок, с нормативным интервалом. Их было так много, что названия путались: то ли «Беспомощность», то ли «Беспощадность», то ли «Прелесть», то ли «Прелость». В последнее время они все чаще рождались то без тычинок, то без пестиков. А то и вовсе без лепестков. Без корешков были всегда. Росли исключительно в его личной оранжерее, и любоваться ими могла лишь его бездетная супруга, всецело посвятившая жизнь мужу и его произведениям, оставив угрюмого Кактусовода в свое время — как неперспективного. Фиалки вяли и осыпались, стоило вынести их на свежий воздух — принцессы да и только! Для его аристократок места на выставке не хватило — полная комната одних панегириков…

Произвела их плеяда нервных личностей, что сопровождали Важное Лицо и трещали над ухом: это следует понимать так, а это — эдак. Многие из них даже санитарного лопуха не вывели, лишь сочиняли панегирики к чужим творениям, классифицируя их, расставляя по полочкам и ранжиру, из-за чего то и дело ссорились, а порой дрались, писали на свои панегирики комментарии, примечания к комментариям, послесловия к предисловиям, и тем кормились. Это называлось у них — ботанический процесс. Они считали себя самыми значительными фигурами (умными — как бы само собой разумеется), но их презирали даже лопуховеды. Важному Лицу с одними из них приходилось выращивать васильки, с другими работать в различных комитетах — публика никудышная.

Попытался было пробиться один Вечный Ученик с многоярусными горшками крапивы. Они неправильно понимают Красоту! Автор известного выражения, говоря: «Красота спасет мир» — имел в виду красоту русского оружия! И размахивал пуками крапивы, то агрессивно, то шовинистически, но его, бородатого, и уже седого, вытолкали взашей: поучись-ка, братец, еще, а пока что ты не прав. Я прав, я прав, кричал несчастный, правей меня только стенка!..

Когда выставка была пройдена, цветоводы приступили к Важному Лицу: ну, что скажете? Достижения впечатляют, однако… Все уставились на поднятый Важным Лицом палец и вдруг загалдели, перебивая друг друга: «Видите, сколько Красоты произвел наш клуб? А сколько наша Красота породила Добра? Сколько душ облагородила? Неужто нельзя рассчитывать хотя бы на некоторое вспомоществование?» Важное Лицо, конечно же, проинформировали заранее, ради чего устраивался весь этот сыр-бор, и тем не менее… Поймите, народ фактически голодает. Сейчас не до изысков. Содержать вас — большая роскошь. Но мы же — к прекрасному, светлому, чистому… Все правильно, однако сейчас гораздо важнее просо, картофель или свекла. Вот если б потрудились на благо народа, вывели бы что-нибудь этакое: чтоб клубней много, чтоб высокое, многолетнее и чтоб печь топить можно было… Вопрос мог бы решиться положительно.

Среди цветоводов прокатился возмущенный шепот: за кого нас принимают? Кое-кто даже счел себя оскорбленным до глубины души и хотел уже хлопнуть дверью. Но президент, поведя вокруг себя гневным взглядом, пресек этот демарш. «Хорошо, — сказал. — Надо подумать».

На этом официальный визит Важного Лица закончился. Проводив гостя, цветоводы загалдели: «Что за предложения?! О, как деградировала власть неудавшегося васильковеда, недоучку (в подтексте: который даже панегирщиком не смог стать), совсем бездарного, назначают руководить — и кем? Нами! И это ничтожество решает судьбы Творцов! Это конец света! Апокалипсис! — кричали панегирщики. — Он, пожалуй, слово „интеллигент“ не напишет правильно. Я об этом еще во-он когда говорил. Нет, это я говорил! А я еще раньше вашего…»

Президент призвал всех к порядку. Куда там! К здравому смыслу. Не вняли. К совести. Проигнорировали. Тогда обратился к корням. Мы же плоть от плоти, кость от кости… Порадеем, братцы, для народа. Странно — достучался. «Порадеем! — отозвались цветоводы. — Что нам какой-то там социальный заказ?..»

Решено было создать творческий коллектив из самых-самых… «Надо! — говорили напутствуя, — вы уж не подкачайте, давали наказ, вы уж не ударьте лицом в грязь, уж постарайтесь, чтоб и много, и высокое, и топить…» А русский славянин добавлял: «И чтобы славянское начало присутствовало, про русский геополитический фактор не забудьте». «Сделаем»! — жертвенно отвечали избранные.

* * *

Через недолгое время Важное Лицо вновь официально пригласили посетить клуб цветоводов. Все таинственно улыбались, предвкушая событие из ряда вон. Торжественно, под локотки, Важное Лицо провели к самому темному углу, и там, в кадушке, окруженное восхищенными цветоводами, высилось нечто…

«Новое слово в ботанике! — перешептывались. — Что за форма! Сочетание цветов! Дивный, истинно народный запах! Новое слово…»

В кадушке, увенчанный диковинными цветами, рогатый и кривой, с зелеными клубнями на вершине, высился лысый кактус, с толстым, дубинообразным стволом. Лысый кактус! Лысый кактус! Новое слово…

Важным Лицом было проведено официальное исследование этого ботанического монстра: 1) плоды оказались горькими и отдают кирзовыми сапогами; 2) кожура на стебле протыкается и при этом выделяется сок, пахнущий прокисшим квасом. Ну хоть на корм скоту это чудище годится?

Окружающие возмущенно ахнули. Что он несет?! Разве можно так меркантильно относиться к Красоте? У многих в глазах стояло жалостливое: несчастный, не дано Богом!.. И тут перед Важным Лицом явился Лопуховед. Он держал за руку Вечного Ученика, который прижимал к груди зеленую бутыль. Оба были крепко нанюхавшись. В сосуде оказался Эликсир Просветления Мозгов. Получается, объяснил Лопуховед, из особого вида болотной ряски, — ее вывел Вечный Ученик, новый, можно сказать, Левша. И вытолкнул вперед престарелого Ученика. Важному Лицу этот субъект был хорошо знаком: когда-то начинали вместе…

Они просили передать сосуд с Эликсиром Самому-Самому Верховному. Должность его такова, говорили, что приходится часто решать государственные вопросы за столом, а это, как известно, для здоровья чревато… Но стоит пригубить Эликсира — и как стеклышко.

Они оба пригубили. Метаморфозы не заставили себя ждать: сизые носы порозовели, с лиц спала одухотворенная одутловатость, глаза из кроличьих сделались человеческими; раскинув руки, они друг за другом прошли по дощечке. Красота!

Важному Лицу пришлось согласиться, хоть и с некоторым внутренним сопротивлением, выполнить эту необычную просьбу. На том и расстались.

Через неделю был оглашен Высочайший Указ: каждому цветоводу — по потребности; Лопуховеду — звание «Учитель-Ударник», тому, кто вывел чудо-ряску — пожизненная стипендия и звание «Героя капиталистического труда»… В конце Указа выражалась надежда, что цветоводы и впредь будут служить на благо народа и родины и не раз еще превзойдут всяких там заморских деятелей…

Боже, до чего всё еще грустна наша Россия!