— Да, я была… была его возлюбленной. Одну ночь я была, если угодно, его одалиской! — гордо повторила посетительница и прямо взглянула в глаза Ястребовскому.
Арсюша смутился от прямого взгляда и прямого ответа и чуть не присвистнул от восторга. Скосив разноцветные глаза в сторону диктофона — не дай Бог отключится! — лихорадочно подумал: на первую полосу, и требовать «подвал», не меньше. И броское название — «Наложница тирана». Нет, лучше — «Одалиска деспота». И двойной гонорар просить. Нет, лучше — тройной. Аккордный! У Арсюши даже зачесались сухонькие его руки. Ух, клевая вывалилась старушенция!
Старуха была типичная анпиловская: в сером берете, стареньком плаще и нитяных чулках; естественно — никакой косметики и никакого маникюра. В глазах… нет, Арсюша не отличался мнительностью, но в глаза смотреть все же избегал.
— Случилось это в сорок восьмом. В мае. Как сейчас помню — сирень у нас в палисаднике цвела, — кипенная прямо. Я сидела на лавке под этой сиренью — только что дождик прошел, земля парила, — я сидела, болтала ногами, и тут к дому подъезжает черная машина. А в кабине секретарь обкома комсомола Артем Кваша. Хватает меня за руку: едем, тебя хочет видеть сам товарищ Гусенкин. И повез — в чем была…
Еще десять минут назад Арсюша и не думал, не гадал, что готовит ему уходящий день — он сидел в полупустой редакции, позевывая, то записывал в блокнотик кое-какие мыслишки по поводу недавнего посещения секс-шопа (сгодится для «СПИД-инфо»), то любуясь недавно приобретенным списком генеалогического древа, что висел на стене. Классная родословная, чуть ли не княжеская. На совесть сбацал Жорка, не обманул. Каждый «контакт» предков подтвержден документально, со ссылками на источники. Одних примечаний — целая книга. И бумага гербовая, из рисовой соломки.
О благородстве происхождения мама намекала Арсюше еще во времена его юнкорства в «Пионерской правде», когда брал умненький вундеркинд всевозможные призы и премии и когда зубры советской журналистики прочили ему блестящее будущее, — тогда-то мама и намекала, мило щуря косенькие слегка глаза, что, дескать, есть в кого быть особенным-то… А теперь вот это подтвердилось документально.
А то сколько всяких самозванцев развелось: один заявляет, что предок его постельничим состоял, другой — что думским дьяком сидел, а документов тю-тю! А тут — пожалуйте убедиться! Правда, и гонорарий Жорка содрал — лучше не вспоминать. Но уж зато — как в лучших домах… Особо были выделены довольно ощутимые «контакты» по женским линиям с династией Романовых в шестнадцатом веке, а в тринадцатом — с Рюриковичами. Были еще два неприметных «контакта», по которым, при желании, можно было вывести свой род или от Чингисхана, или от кардинала Ришелье… Ну, допустим, с ужасным этим ханом Жорка явно переусердствовал, но все равно недурственно. Арсюша даже попробовал порепетировать, сперва: «Пардон, месье!» — потом: «Урус, шайтан!» Выходило эффектно. Да, что ни говори, а родословная, заверенная печатями, с целой кипой ссылок и выписок, — это вам, братцы гужееды, не баран чихнул!
Вот в таких размышлениях пребывал Арсюша, сидя в уютной редакции, то чистя ногти скрепкой, то заплетая в косу свой смоляной «хвост», то рассматривая себя в зеркало — опять на носу прыщик вскочил! — когда в его кабинет легкой походкой вошла странная эта старушенция со словами: «Я пришла, чтобы сделать важное сообщение».
— …Итак, вы утверждаете, что…
— Постойте, товарищ репортер (при этих словах Арсюша поморщился: неужто не видно, что он не «товарищ» и давно не репортер, а — старший обозреватель!), я расскажу все по порядку. Для того и приехала в эту ужасную Москву. О, что стал за город! Другая планета…
— Не отвлекайтесь, пожалуйста.
— Да, да, извините. Жить-то мне осталось немного — пусть, думаю, потомки знают. Ведь это же был такой человек…
Арсюша опять поморщился при слове «потомки» — потомкам нужна сенсация! А сенсацию он чуял верхним чутьем… Главное, раскрутить старуху на пикантные подробности, на всякие убедительные детальки, которые невозможно придумать, но которые можно при случае подтвердить документально, — и потомки не забудут тебя еще при жизни. Он опять нетерпеливо перебил старуху, напоминая, на чем она остановилась: повезли к товарищу Гусенкину…
— Да, привезли, значит, к товарищу Гусенкину. Он меня осмотрел, заставил пройтись, повернуться так и этак, прогнуться, наклониться, хмыкнул довольно и сказал, что партия ждет от меня неординарного поступка, если угодно, подвига, а потом…
— Что — потом? Только как можно подробнее.
— Отпустил с какими-то девушками. Одна из них, помню, немного косила — оттого на лисичку была похожа, — и мило так это пришепетывала… Они меня переодели. Я как взглянула на себя в зеркало, так прямо и обомлела — королева! Зеленое платье из какого-то чудного материала, с оборками, туфли какие-то не наши, немецкие, что ли, до сих пор запах их помню — на вот таком высоченном каблуке, вот тут вырез, тут выточка, чулочки шелковые, телесного цвета, ну и все такое прочее. После завели к врачу. Врачиха крутила меня, вертела, куда только не загля… Выписала какую-то справку. С этой справкой я и вернулась к товарищу Гусенкину. Он увидел меня в обновах, ахнул. Взял справку, посмотрел, улыбнулся: ты, ко всему прочему, оказывается, еще и девушка! Я удивилась: так не замужем же… Тот сказал: похвально, похвально, умница. И приступил у делу…
Арсюша заерзал на стуле. Ему отчего-то казалось, что кто-нибудь сейчас обязательно войдет и спугнет рассказчицу или диктофон даст сбой. Или еще что-нибудь случится. И старуха упустит какую-нибудь очень важную деталь. «Ну! Ну же!» — мысленно торопил он рассказчицу. Его короткопалые, волосатые руки — признак аристократизма! — сами собой почесывались. Старуха же теребила угол застиранного плаща и не спешила.
— Гусенкин сказал, что сегодня у нас, дескать, с визитом одно очень важное лицо. И что мне выпала великая честь — скрасить этому лицу вечер. Поужинать с ним, развлечь…
Дальше пошла голая инструкция: что делать, как себя вести, о чем говорить. Поговорить можно о работе, о литературе, о последних фильмах. Ни в коем случае — о политике. Ни о внешней, ни о внутренней. Можно выпить. Но только вина. И не более двух фужеров. И, может быть, если понадобится, оказать кое-какие необременительные услуги. «Какие такие услуги?» — переспросила я. «Ну, кто ж его знает. Какие понадобятся». И пристально так посмотрел прямо в глаза. «Согласна? — Я машинально кивнула. — Вопросы есть?» Помотала головой. И сделалась совсем как та корова, которую хватили обухом по голове…
А Гусенкин встал, прошелся по кабинету, шаркая и слегка приволакивая ноги, улыбнулся и сказал: «Ну вот и прекрасненько». Нажал на кнопку, вошли давешние девушки.
Взяли меня под руки и повели в ванную. Захожу — она вся в зеркалах. Меня как раздели — я не знаю, куда деться: обе они рассматривают меня бесстыдно, и такими жадными глазищами. Живьем прямо пожирают. Особенно «лисичка»…
Помыли они меня, размяли, помассажировали, натерли какими-то пахучими мазями, притирками нежными. И будто крылья за спиной выросли. Ни ног не чую, ни рук. А из головы не идет: кто же это — важное лицо? Не иначе, думаю, легендарный маршал-кавалерист. Он частенько в наш город наезживал. А может, сам железный нарком безопасности? И что это за услуги «необременительные»? Неужели?.. Но у них же жены!.. И как быть с партийной моралью и чистотой? Но главное — они же такие старые…
Меня между тем одели, посадили в машину — уже пали сумерки, — и повезли. Минут через двадцать привозят то ли в ресторан, то ли в какую-то очень богатую гостиницу. Я не могла даже понять, где это, в каком месте, хотя город знала, как свои пять пальцев. Проводят коридорами, заводят в кабинет, обитый коричневым бархатом. В глубине кабинета, в полумраке стоит убранный на две персоны стол, и за столом сидит какой-то человек в белом полувоенном кителе. Рукой приглашает садиться. Я сажусь и не могу понять — кто же это передо мной? Лицо вроде знакомо, а кто — понять не могу. А хозяин уже откупоривает бутылку красного вина — «Киндзмараули», как сейчас помню, наливает мне и себе по бокалу, подает. Я беру, руки подрагивают, и тут он говорит:
«За наш славный комсомол!» И когда сказал, с грузинским акцентом, меня словно прострелило. Да это же сам…
Арсюша чуть не подпрыгнул на месте. Посмотрел на диктофон — работал, миленький, работал!
— Так прямо и сказал: «За наш славный комсомол!»?
— Да. Так прямо и сказал. Слово в слово.
«Какое дикое лицемерие! — возмутился про себя Арсюша. — Ну и нравы были, однако…» — но вслух произнес: — Как интересно. А дальше что?
— Дальше? Известно — что… Посидели, выпили, закусили, приятно провели время…
— Как — провели? Ну? Смелее! Говорите! — умоляюще взвыл Арсюша. — Вас слушает история! — патетически воскликнул он. — Были?
— Что — «были»?
— Необременительные услуги?..
Старуха молчала, лишь хлопала своими синими, наполненными влагой глазами.
— Ну? Го-во-ри-те!
— Да! — выбросила из себя старуха. — Да! — повторила, и зрачки ее сузились. — Он был моим первым и единственным мужчиной, — сказала посетительница четко и твердо, сказала с гордостью, а еще с облегчением, так, словно сбросила наконец-то с себя груз.
— Как — единственным? — ошарашенно переспросил Арсюша.
— А разве можно его с кем-то сравнивать? О других мужчинах я и не думала. Даже в голову такое не приходило. Об одном мечтала — чтоб понести. В церковь ходила, хоть и комсомолка, свечки ставила. И — вымолила.
— Как? У вас был ребенок — от него?..
— Мертвый. Мне сестра сказала лишь, что на лице у него было родимое пятно. Как у отца.
— А что у отца? — мигом встрепенулся Арсюша.
— У того было родимое пятно под правой подмышкой.
— И на ноге — шесть пальцев?..
— Не было такого! — сходу отмела старуха. — Да, сейчас сын был бы уже зрелым мужчиной и мог бы стать настоящим лидером. За ним бы народ пошел.
— Увы, Россия — страна сослагательного наклонения, а еще — страна самозванцев, — пробормотал Арсюша, давя торжествующую улыбку: разговорил-таки, раскрутил старуху! — и вкрадчиво спросил, косясь на диктофон: Как вел себя в постели великий вождь и учитель? Для истории это очень, — подчеркнул выразительно, — просто оч-чень важно.
— Это было бесподобно. И — незабываемо.
— Конкретнее! Конкретнее!
— Это было — как восхождение на вершину. Как сход лавины. (Арсюша поморщился). В общем, сейчас таких мужчин нет.
— Откуда вы знаете? Вы же…
— Знаю. Разве были после него мужчины?! Кого ни взять… С виду генерал бравый, а копнешь… Нет, лучше не копать! — старуха, видно было, завелась, аж скулы побелели. — Разве после него правил нами хоть один мужчина?
— Ну уж вы уж так уж… — попытался сыронизировать Арсюша, а заодно и подзадорить.
— Вы только представьте, что было бы, если б он был жив. Нынешние очень любят телевизор, особенно «меченый» — тот из телевизора не вылезал. По часу болтал — из пустого в порожнее. А теперь представьте — он!.. Объявляют: обращение к народам. Десять минут! За неделю об этом только и разговоры. И весь мир — ждет. За пятнадцать минут до начала речи улицы опустели. Замерло все, во всем мире. Ждут… И вот он появляется на экране: скромность костюма, твердость взгляда, ясность мысли, простота и краткость фраз. И в каждой фразе — истина. Тут проляжет магистраль — и она проляжет! Там возникнет новый город — и он обязательно возникнет! Эту страну не оставим без помощи — и вскоре в той стране побеждают социалистические силы. А вот они, враги — и врагов настигнет, где бы они не скрывались, суровая кара!
Арсюша раскрыл было рот, чтобы отпустить что-нибудь иронично-едкое, но посетительница не дала ему вклиниться.
— Да! Его обвиняют в голоде, а сами в мирное время организовали голод. Обвиняют в расстрельных «тройках» — и устроили расстрел в центре Москвы, белым днем, вообще без всякого суда. Обвиняют в неумении командовать — и позорно проиграли чеченскую войну. Ему на Чечню хватило двух суток…
Арсюша ликовал. Старуха завелась по-настоящему — класс! — а это значит, под шумок из нее очень даже можно выудить что-нибудь более конкретное. Он подлил масла, сказав что-то насчет нового мышления, насчет репрессий и прав человека. Посетительница просто взорвалась:
— Убийцы собственного народа не имеют права разглагольствовать о репрессиях. И кто лижет пятки всяким биллам и гельмутам, не имеет права даже поминать того, кто возил мордой по столу трумэнов и черчилей. Битые чеченскими ополченцами «главнокомандующие» не имеют права обвинять в отступлениях и «излишних» жертвах того, кто брал Варшаву, Прагу, Вену и Берлин.
Арсюша почуял: пора! Клиент, как говорится, дошел до кондиции. И он, извинившись, очень вежливо проворковал:
— Мы отвлеклись от главной темы. Меня интересуют чисто человеческие, точнее, мужские качества нашего героя. Какой он был, извиняюсь, в постели?
— Ах, вы вон об чем! — презрительно бросила старуха, даже не скрывая своего презрения. — А я-то думала, по названию, что вы — газета комсомольская… Ну что ж, знайте: в шестьдесят девять лет он был еще мужчина хоть куда. Он мог за ночь три — слышите, вы? — три раза! Не то что… — и выразительно посмотрела на его короткие пальцы, унизанные перстнями, и даже провела рукой вокруг себя по стенам, где кроме родословной у Арсюши красовались негры-культуристы. (Фу, поморщился Арсюша, как грубо!..) После чего резко повернулась и стремительно направилась к выходу. Она была удивительно легка на ногу… В дверях столкнулась с пухлым гражданином, преисполненным важности и с большим родимым пятном на лысине. Остановилась. Остановился и тот, в дверях, недоуменно-испуганно моргая темными ресницами.
— А ну с дороги! — сказала старуха и, кажется, плюнула гражданину под ноги.
— Что это такое?! — возмущенно воскликнул розовощекий. — Откуда такая?
— Из Сталинграда!
Когда шаги ее стихли в коридоре, бывший телегений развел пухлыми ручками:
— Только посмотрите, до чего довели народ! Что это за «приватизация» такая? Что за «шокотерапия»? Разве ради этого затевалась перестройка?
В ответ хозяин кабинета тоже развел руками: уж очень, дескать, в этой стране население хамоватое… После чего пришлось выслушивать причитания «бывшего» о том, что у него, бедняги, до неприличия маленькая и слабенькая охрана и что ему вовсе не предоставляют эфирного времени и газетной площади, а кое-куда и вовсе не пускают, а это — непорядок, нарушение прав человека, и что он в таком случае отказывается понимать, куда этот процесс идет, и что он недавно создал новый фонд в свою защиту от всяких хулиганствующих элементов, вроде этой вот… Арсюша безучастно слушал всхлипы бывшего владыки полумира и синхронно, где нужно, кивал головой, а из памяти не шла давешняя посетительница. Было, было в ней что-то, что тревожило Арсюшу…
Весь вечер промучился Арсюша с записанным на диктофон диалогом — писал и рвал, начинал и выбрасывал. Нельзя сказать, чтобы муки эти были приятны… Не выходило ничего путного, того, что имело шанс на «проходимость» в их газете, как принято было писать у них о тиране и как любил, чтобы писали, их главный редактор, милейший Варфоломей Венедиктович. «Журналист должен быть злым!» — не раз говаривал он, интеллигентно улыбаясь.
Поделился с мамой сомнениями и новостью. Она служила в свое время в «спецорганах» и была в подобных вопросах докой, спросил: не самозванка, не сумасшедшая ли эта старуха? Косенькие глаза мамы мило сощурились и стали похожи на лисьи. Она вынула изо рта мундштук и сказала, красиво грассируя:
— Я даже помню ее, сынок. Ничего особенного, обыкновенная простушка. И чего в ней нашли?.. Правда, у нее была удивительно легкая походка… Потом мальчика родила. На правой щеке — овальное родимое пятно. Почти как у тебя… О, какой поднялся переполох! Кое-кого убрали бесследно, кое-кого переместили. Ребенка, естественно, в детский дом, а маму — на лечение…
Арсюша заикнулся было об отце: кто он? Мама как всегда ловко ушла от разговора: все в свое время. Но человек — не простой… Больше он не стал копаться в себе — происхождение обязывало быть фаталистом, — решил: таков, стало быть, рок, такой, значит, фатум, и, отдавшись во власть провиденья, к утру накропал классический панегирик по всем правилам жанра. Получилось нечто необычное, давненько уж не писал Арсюша этак-то, думал, что уж и разучился, ан нет, могем еще! — смахивающее на то, что пописывал когда-то на заре своей журналистской карьеры, за что и бывал направляем на всевозможные слеты юных дарований. Вышло в лучших традициях соцреализма: со звучными и звонкими эпитетами, как у Твардовского («лиричнейшего»), с твердыми мускулистыми окончаниями, как у Пастернака («мужественного»), с чеканным ритмом, как у Стальского («мудрого акына»), с благородной яростью, как у Эренбурга («принципиальнейшего»). Перечитал и чуть слезу не пустил от умиления. Ай да Ястребовский, ай да сукин кот! Приволакивая ноги, подошел к дивану, стал раздеваться. На левой ягодице чернело большое родимое пятно…
Наутро, подписавшись одним из своих малоизвестных псевдонимов, Арсюша отправил рукопись в самую радикально-патриотическую газету. Напечатали через три-дня. На первой полосе, целый «подвал» дали. «Ее любил вождь!» — было название. Арсюша вырезал материал и спрятал в особую папочку, — мало ли…
Странно, эта старушка что-то перевернула в нем, — всплыло давно забытое, светлое и, как оказалось, сладкое. Стали вспоминаться отчего-то то пионерские походы по Кавказу, то комсомольские слеты в Крыму, то теплоходные круизы по Черному морю. Что-то в нем изменилось. Но что?.. Он теперь стал жалеть о некоторых уж больно «демократических» своих публикациях и все чаще со скепсисом посматривал на родословную, — может, снять? Или повесить рядом с гербовой бумагой из рисовой соломки дедов мандат, подписанный самим Троцким? Вроде как для контраста и хохмы…
И все время не покидало странное ощущение ожидания; Арсюша знал: кто-то обязательно должен появиться…
И однажды в его кабинет войдет незнакомый, но очень кого-то напоминающий мужчина, войдет легкой спортивной походкой и скажет: «Я пришел, чтобы сделать важное сообщение».
И на правой щеке у него будет большое родимое пятно.