По белому, по девственно-чистому снегу, что бывает только в глухой тайге, вот уже семьдесят часов брел небритый, немолодой человек в телогрейке с белым номером на груди. Человек под номером, или просто «зека».
В заплечном сидоре оставалось двадцать три сухаря, две луковицы, головка чеснока и граммов сто соли. Ему нужно было идти еще три дня, чтобы выйти через распадки и увалы к дальнему разъезду «Пионер», где поезда давно уже не останавливаются, они лишь сбавляют скорость, проходя медленно, чтобы служитель-стрелочник смог зафиксировать, а потом дать отмашку машинисту, что на хвостовом вагоне висит круглый красный значок, — на сибирских дорогах бывают такие просадки пути, особенно зимой, что не раз вагоны отцеплялись и укатывались под откос целыми секциями. На том разъезде беглец рассчитывал подсесть на товарняк, а дальше…
Он верил в свою счастливую звезду. Верил, что повезет и в этот раз — в скольких переплетах побывал и всегда Боженька его хранил, — он верил, что у него будет возможность попрощаться с умирающей матерью.
Соседка матери на днях прислала письмо, в котором писала, что мать, дескать, захворала, совсем плоха, лежит пластом, ни ест ни пьет, уже и говорить перестала, и что она уже приготовила ей смертное белье, и что вскорости, похоже, следует ждать конца.
Его после этого будто дубиной ударило по голове, весь день проходил сам не свой. Он-то от мамки посылку ждал, а тут вон что…
Он будто забыл, что до «звонка», до нормальной «откидки» осталось год и сто семнадцать дней, он уже не отдавал себе отчета в том, что делает.
Достал ночью мешочек с сухарями, которые собирал на всякий пожарный случай, попросил у одного ухаря клевую заточку, не заточка — свинорез! — отдал мазиле Сезанну готовый медальон из мельхиора, над чеканкой которого возился последние две недели, и под утро рванул от Хозяина когти.
Побег был дерзок до сумасшествия. Потому и удачен. Сказалась природная воровская кровь: из сорока восьми лет — два червонца за колючкой; папашка заправлял когда-то преступной группировкой под названием «Рыжий кот» (про то дело один щелкопер книжонку даже состряпал), и был зарезан еще при Берии, в забытой сейчас «сучьей войне». Но среди своих отцов авторитет его жив еще до сих пор…
Он не пошел к «цивилизации», к шоссе, куда уходили почти все беглецы, надеясь на попутки, — он рванул в глубь тайги, зная, что там-то его искать будут в самую последнюю очередь, рассчитывая за неделю дойти до того полузабытого и Богом, и людьми разъезда «Пионер» и подсесть там на товарняк.
Шел круглые сутки, шел по двадцать часов, его никто не преследовал, он чувствовал это, его пока искали в другом месте, караулили вдоль шоссе, и потому он спешил, нужно было дойти до разъезда скорее, чем спохватятся и вышлют солдат к «железке».
И вот на четвертые сутки среди глухой тайги навстречу человеку вышел огромный лобастый седой волк-одиночка, он вышел навстречу человеку и посмотрел ему в глаза.
Волк не ел уже дней пять. Два дня назад он увидел этого бредущего человека, сначала испугался — он хорошо был знаком с людьми, — но потом, присмотревшись, понял, что этот человек — изгой в человечьем племени, так же как и он в волчьем.
Он давно уже стал обузой для молодых волков, потому и ушел из стаи, от своих внуков и правнуков, иначе б его как-нибудь в бескормицу просто разорвали бы на мясо. И теперь уже несколько лет волк жил сам по себе. Он перестал брезговать старой, тухлой, прокисшей падалью, он подбирал объедки после роскошных пиршеств молодежи, он пробавлялся даже грушами-падалицами, как какой-нибудь облезлый лисовин. И вот сейчас, поняв, что человек — изгой, волк решил, что это его легкая добыча.
Он вышел навстречу человеку под утро, когда человек совсем изнемог и еле волочил ноги. Взгляды их встретились. Старый седой бирюк и сутулый седой зек — они стояли друг против друга. Они друг друга стоили… Волк оскалил стертые клыки, с которых закапала желтая слюна. Человек вынул из-за пазухи тускло блеснувшую заточку.
— Серко, ты, брат, не шути!
И волк понял, что перед ним вовсе не человек. Перед ним такой же зверь. Такой же загнанный, такой же голодный, такой же отчаянный.
Человек сделал шаг навстречу, волк отступил с дороги; поджав хвост, отбежал. Человек достал сухарь, кинул его волку, как собаке. Волк на лету схватил сухарь и с лягзом и хрустом сгрыз его в одну секунду.
Может, и не волк это вовсе? — подумалось человеку.
Он пошел дальше, волк плелся следом, то в ста шагах сзади, то сбоку. Решил подождать. Человек или сам когда-нибудь упадет, или еще сухарь кинет.
Так он шел за человеком еще два дня. На третий день, уже при подходе к железной дороге, к забытому, заброшенному разъезду «Пионер», волк почувствовал опасность. Инстинкт сказал зверю, что где-то рядом смерть. За свою долгую, по-волчьим меркам, жизнь, полную опасностей, он не раз встречался с засадами, он хорошо знал, что такое внезапная смерть, и где обычно она поджидает неосторожных.
А смерть в самом деле стояла, поджидая, у древнего кедра, переминаясь с ноги на ногу. Смерть поджидала в лице молоденького безусого ефрейтора.
Весь их четвертый взвод уже двое суток ждал беглеца, растянувшись вдоль железной дороги на три километра; солдаты стояли через каждые двести метров, стояли, кутаясь в тулупы, приплясывая, проклиная того сумасшедшего зека, которому ударила моча в голову идти в побег в такой мороз. Вся рота была брошена на шоссе, а их, четвертый взвод, завезли на вертолете сюда, к разъезду.
Последние две недели ефрейтор был печален. Хотя причин для печали вроде как не было. Из дома дружок писал, что Ленка его ждет верно, не балует, в отличие от подруг, которые все как одна, ссучились-скурвились, поддруживают с хачиками и азерами, которых сейчас в городе как грязи, разъезжают с ними, суки, по кабакам на «Мерседесах». Все хорошо выходило, даже отлично, но ефрейтор вдруг затосковал отчего-то…
Ему нужен был отпуск. Ах, как ему вдруг понадобился отпуск. И потому, когда их подняли по тревоге и бросили на поиски сбежавшего зека, шутоломного, сумасшедшего зека, он почувствовал: вот она, судьба! Он заработает себе отпуск. На него, именно на него выйдет этот чумовой зек. Если, конечно, уже не замерз.
И десять суток отпуска будут непременно его!
Когда взводный распределял посты, ефрейтор напросился именно сюда, в самую промоину распадка, — если зек пойдет, то пойдет он скорее всего по самому буреломному, самому глухому месту. Во всяком случае, он бы, ефрейтор, на месте зека, выбрал бы именно этот путь…
Ефрейтор терпеливо стоял свои часы, а также стоял и чужие, отказывался от смены, бегал в палатку, быстренько хватал пищу, пил обжигающий чай и возвращался назад. Его, его должен быть беглец! Его, именно его должен быть отпуск!..
Он вырос на окраине южного промышленного города, в старинной воровской бандитской слободке, где тянули срока восемьдесят процентов взрослого населения. Вырос без отца, как и большинство пацанов, его дружбанов. Папашка его до сих пор сидит где-то, чуть ли не в этих же местах. Он не жалел о нем и никогда не расспрашивал мать — что расспрашивать, душу попусту травить. Знал лишь, что в перерывах между отсидками отец работал на заводе медником…
А вот о Ленке ефрейтор переживал. И очень по ней тосковал. Ленка, оказалось, была дороже родного отца. Недели две назад он заказал одному зеку-художнику по кличке Сезанн написать портрет Ленки и вложить его в медальон. Сезанн пообещал сделать все в лучшем виде; сказал, что у него есть тут один корефан, в соседнем блоке, который смастерит медальон из мельхиора, украсит резьбой и чеканкой, — как серебряный будет, не отличишь. Вложишь портрет в медальон, он в виде сердца будет, да пошлешь девахе на восьмое марта или день рождения, подмигнул зек, никакая ни в жизнь не устоит.
И вот перед самым их отлетом на вертолете к этому разъезду Сезанн передал ему медальон. Медальон в самом деле в виде сердца, весь покрыт чеканкой и резьбой, а когда раскроешь — там портрет Ленки, она там прямо принцесса, лишь короны не хватает. Класс!
Он полюбовался еще немного на медальон, спрятал его в нагрудный карман и вдруг увидел на увале огромного седого волка. Волк стоял и тоскливо смотрел на него. Он смотрел тоскливо, внимательно и, кажется, с пониманием ситуации. Смотрел как человек.
Грохнуть его, что ли? Матерый бирючина — доха из него получится клевая.
Но тут же ефрейтор прогнал такие мысли: нельзя обнаруживать себя. Да и шкуру взводный сразу же отберет небось. А главное, спугнешь зека раньше времени, если он где-то поблизости.
И только он так подумал, как увидел меж деревьев фигуру человека в телогрейке. Человек шел по промоине. Шел прямо на него. Характерная сутулость, белый номер на груди. Вот он, голубчик!
Ефрейтор снял автомат с предохранителя, мягонько передернул затвор, — вот они, десять суток! вот она, Ленка, ее пухлые губки, ее острые грудки! — навел заиндевелую мушку на фигуру, почти прошептал занемевшими посинелыми губами: «Стой! Стрелять буду!»
Зек остановился, достал из-за пазухи блеснувшую тускло заточку, прохрипел:
— Ах ты, сучара!
Сухо треснул предупредительный выстрел, а следом, чуть ли не через секунду, морозный воздух распорола трескучая очередь.
И покатилось эхо над тайгой, посыпались снежные комья с деревьев, промелькнула над лесом падающая звезда — то непутевая душа зека полетела к Богу на единственно-праведный суд.
Автомат дымился. Снег прожигали желто-красные капли гильз.
Волк испуганно убегал прочь от этого страшного непонятного места, от этих страшных, непонятных для его звериного разума, существ, называющих себя людьми.
А ефрейтор смотрел на корчившегося в смертельных судорогах зека и бормотал:
— Ух ты, нормально засадил!
К концу недели он, уже младшим сержантом, отбывал в десятидневный отпуск. В нагрудном кармане у него приятно холодил медальон в виде мельхиорового сердца, похожего на серебряное.
Ребята завидовали ему. Некоторые — до ненависти.
Они не знали, что отпуск окажется у него печальным. Когда приедет домой, он узнает, что Ленка пляшет у хачика в стриптиз-шоу и за ночь берет пятьдесят баксов. Оказалось, что и друг, которому было поручено приглядывать за Ленкой, бессовестно его обманывал… А еще узнает, что где-то в лагерях погиб его отец.
Эту весть передаст бабушка, отцова мать, которая два месяца была парализована, но недавно оклемалась, расходилась, послала даже сыночку в лагеря посылку, и тут вдруг — такое известие.
С горя солдатик пропьянствует все эти десять заработанных такой страшной ценой дней. Его легендарный папашка замочил бы за такую подлянку и Ленку, и ее хачика, или хотя бы швырнул ей, суке продажной, медальон тот в лицо. Но младший сержант ничего этого не сделает, он загонит какому-то барыге-коллекционеру свой резной, покрытый чеканкой подарок из мельхиора, так похожий на серебряный, — да, он продаст по дешевке заветный медальон в виде сердца, с нарисованным внутри масляными красками портретом его неверной Ленки, а вырученные деньги в одиночку пропьет.
Зека же отпоют в тюремной церкви, бывшей когда-то ленкомнатой, и похоронят на лагерном кладбище, под железным, сваренным из ржавых труб крестом, и, когда солдат вернется из бесславного своего отпуска, мерзлая, каменистая земля на могиле зека уже порядком осядет.