МЭДИСОН

— ТЫ УВЕРЕНА, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО УЕЗЖАТЬ? — Пейтон крепко сжимает мои плечи, обхватывает меня в объятиях и не отпускает.

— Я же не уезжаю навсегда. Ты сможешь приезжать в гости, когда захочешь! — пытаюсь я её успокоить. Пейтон стала для меня чем-то вроде матери, и я знаю, что ей страшно из-за моего переезда в Сан-Франциско. Она постоянно пытается отговорить меня, но сейчас я настроена решительно.

Последние дни были тяжёлыми. Когда я рассказала Роману о своей причастности к смерти Талии, меня огорчила его реакция. Я не ждала благодарности или принятия, но и такого холодного отторжения тоже не ожидала. Тем не менее я знала, что должна всё исправить, поэтому, когда он выгнал меня, я сразу пошла в полицию и отдала им все имеющиеся у меня доказательства. К концу разговора они сказали, что у них достаточно материалов, чтобы посадить Бауэра за убийство и ещё по ряду пунктов. Маленькая утешительная мысль, но это всё, что у меня осталось, чем я могла помочь Роману и Тайю.

Признание в полиции также дошло до совета больницы, и меня вежливо попросили уйти. Даже без плана я была рада — больница и сама медицина для меня теперь испорчены. Я хотела помогать людям, а оказалась в эпицентре убийства. И я знаю, что в этом я не виновата полностью, но чувство вины всё равно не отпустит меня никогда.

Первым делом я позвонила доктору, который руководит программой в ЛА, но позицию уже заняли. Он дал мне номер знакомого, который руководит травмцентром в Сан-Франциско. Там не так сумасшедше, как я себе представляла, но можно начать сразу, и самое главное — это не связано с моим отцом или с Бауэром. Немного отдалиться от Романа кажется правильным решением.

Я люблю его сильнее, чем хочу в этом признаться, и разрубить все связи с ним и с Тайем будет мучительно, но, возможно, так будет лучше. Я буду для них лишь болезненным напоминанием.

— Знаю, — ворчит Пейтон, наконец отстраняясь. — Я буду скучать.

— И я буду скучать, — вздыхаю я и позволяю новой реальности осесть.

Начинать всё заново будет тяжело. В Вегасе у меня были друзья, жизнь; теперь я переезжаю в другой штат почти без плана. Девушка, которой я была несколько месяцев назад, меня бы не узнала. Я приехала в Вегас с чётким планом карьеры, а теперь уезжаю в никуда — это и волнительно, и пугающе.

— Думаю, мне просто лучше уехать на время.

— Из-за Романа? — Пейтон поднимает бровь.

— Нет, не из-за него, — лгу я. — Просто так.

— Он вчера приходил и спрашивал о тебе.

Сердце почти останавливается. Он искал меня? — Он был в больнице? Она кивает.

— На самом деле Тай притворился больным животом, чтобы Роман привёл его сюда и спросил о тебе. Он очень хочет с тобой поговорить, Мэдди. Мне кажется, ты ошибаешься, что не поговоришь с ним перед отъездом.

Я невольно смеюсь — у Тайя своё представление о семейных делах. Мне не удалось проститься, и бедный мальчик, наверное, был растерян и обижен. Это так трогательно, что хочется заплакать, но я глубоко вдыхаю и отталкиваю эту мысль.

Конечно, я хочу поговорить с Романом. Хочу, чтобы он простил меня, сказал, что не винит, что ничего не изменилось. Но эти слова только сделают отъезд ещё более мучительным.

— Пейтон, думаю, мне всё-таки лучше уехать сейчас. Слишком всё сложно, и я не хочу причинять ему или Тайю ещё большей боли, чем уже есть.

— Но Мэдди, ты им не причинила этого. Мне кажется, он просто хочет всё исправить. Он любит тебя, Мэдди, и твой отъезд только усложнит всё и вам, и тебе, — упрямо настаивает она.

— Я ценю это, но...

Внезапно по громкой связи раздаётся сирена: «Внимание всем сотрудникам: у нас Код Блэк. Просьба соблюдать планы эвакуации отделения немедленно».

— Придурки-школьники, — закатывает глаза Пейтон. — Третий раз за месяц ложная угроза взрыва. Всех выводим на улицу, а потом возвращаем — им кажется смешно.

Громкая связь повторяет: «Внимание всем сотрудникам: у нас Код Блэк. Просьба соблюдать планы эвакуации отделения немедленно».

— Хочешь, помогу вывести твоих пациентов на улицу?.. Для старых времён, — улыбаюсь я. В Вегасе такие вещи нередки — город полон сумасшедших. Обычно всё сводится к раздражению персонала и прогулке для пациентов.

— Ты — ангел. Я очищаю третий этаж, ты можешь взять его.

— Договорились.

— Я у тебя в долгу! — кричит она и уходит по коридору.

Многие пациенты в состоянии выйти сами — наша задача — только направлять их к эвакуационным выходам. Поднимаюсь по лестнице на третий этаж и начинаю проверять палаты. Там обычно пост-оперционная, поэтому в это время она почти пуста. Я тороплюсь, услышав где-то в конце коридора плач ребёнка.

Подхожу к последней двери справа и толкаю её: — Всё в порядке?

Глаза округляются, когда я вижу сцену в палате. Девочка лет десяти сидит у окна и плачет. За её спиной стоит Бауэр и держит рюкзак с таймером. На нём мигрирует отметка 15:48 и непрерывно идёт обратный отсчёт.

— Ну вот, не судьба, — он улыбается тошнотворной улыбкой. — Даже не представлял, что ты сегодня придёшь. Теперь всё только слаще.

— Доктор Бауэр, что вы делаете? — спрашиваю, осторожно шагнув в палату и подняв руки, чтобы не выглядеть угрожающей.

— Не приближайся, Мэдди. Нажму одну кнопку — и мы с ней, и это здание — все отправимся в небо.

Маленькая девочка начинает вопить; его слова пугают её до ужаса.

— Всё будет хорошо, милая, — я тянусь к ней, пытаясь утихомирить. — Этого не случится. Ты выйдешь отсюда, не правда ли, Бауэр?

Сердце стучит в висках, но я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие.

— А зачем мне это делать? — фыркнул он.

— Потому что это не про неё. Это про тебя и про меня и про эту больницу. Это не имеет к ней никакого отношения.

— Заткнись, — шипит он. — Это твоя вина, что мы впутались в это. Если бы ты просто позволила всему идти своим чередом, ничего бы не случилось. Ты бы уехала в Лос-Анджелес, и я бы спокойно шёл к своему профессорству. Но ты не смогла помалкивать и открыла рот.

— Бауэр, отпусти её, и тогда мы с тобой спокойно всё обсудим, — говорю я тихо, стараясь не накалять ситуацию ещё сильнее.

— Ты выбрала преступника, а не карьеру, не семью. Всё! — он продолжает, не замечая моих слов.

— Я поступила правильно, доктор Бауэр. Смерть Талии была…

— Неприятным побочным эффектом, — перехватывает он. — Но это было частью чего-то гораздо большего, чем ты можешь себе представить.

— О чём ты говоришь?

Он запрокидывает голову и злобно хохочет; от звука мне тошнит. Я пользуюсь моментом и чуть продвигаюсь к девочке, которая смотрит на меня испуганными глазами. — О, Мэдисон, мне нравится твоя наивность, но она уже надоедает. Роман начал эту войну давно, и пришло моё время её закончить. Я думал, что прикончил его с Талией, но потом узнал, что он встречается с тобой… и всё, за что я работал, пошло под откос.

— Я не понимаю.

— Конечно не понимаешь, — он закатывает глаза. — Ладно, распишу по полочкам. До того как твой парень появился в городе, я руководил главным наркоборделем в округе. Ничего сложного, когда ты уважаемый врач, — он фыркает от смеха. — У меня был монополизирован весь рынок, а потом появился Роман Моланари, этот святой-ревнитель, и его кампания против наркотиков. Он думает, что выше меня, потому что его группа не торгует наркотой, но он не лучше. Как ты думаешь, зачем его клиенты покупают у него оружие? Для стрел с мишеней? Роман пришёл и мой бизнес рухнул. Всем было страшно связываться с ним из-за его связей с мафией. Я думал — если выдавлю его, всё вернётся на круги своя. Почти получилось, когда его ребёнок был ранен. Но потом Роман встретил тебя, и, разумеется, у этого каменного мафиози забилось сердце при виде ординаторши моей программы. Смешно почти.

— Это ты всё это затеял, — выдавливаю я, ловя в голове кусочки пазла. Всё начинает складываться: Бауэр преследовал нас, пытаясь выбить Романа из игры.

Он сужает глаза на меня.

— Моя последняя попытка — отправить тебя в Лос-Анджелес. Я видел, как он с тобой в тот день, и понял, что он влюбляется. Это был шанс — он мог бы уехать за тобой. Я созвонился с твоим отцом и нахваливаю тебя — правда, не всю правду, но убедил его, и он сделал пару звонков. Представляешь, как я удивился, когда ты отказалась от работы.

— Ты отвратителен, — я сердито смотрю на него, слёзы жгут глаза. — Ты сгниёшь в тюрьме за всё это.

— Мне нужно дожить, чтобы меня могли посадить, Мэдисон, — усмехается он. — И ни один из нас не выйдет отсюда живым.