Любовь неизменна в любом возрасте…

Однажды поздним вечером раздался звонок от моей клиентки из Северной Европы, которая взволнованным голосом буквально протараторила мне следующее:

– Марина, вы можете помочь одной моей приятельнице. Она уже в почтенном возрасте, я невероятно дорожу нашими отношениями, и она меня чересчур взволновала своим состоянием. Она из И., для меня не просто близкий человек, она – родной человек. Я ей многим обязана: когда жила у нее по обмену школьниками, она для меня сделала все возможное, чтобы я могла поступить в Европе в университет и оказалась там, где оказалась. Вы можете принять ее как можно быстрее?

Я: – Конечно, я найду «окно», М., ты не волнуйся. Скажи мне только, ей сколько лет? Ты говорила о почтенном возрасте. И ты помнишь, я не говорю по-английски так, чтобы с иностранцами работать? Я переговорю с переводчиком и уже точно скажу о встрече.

М.: – Ей 74 года. Это очень много? Вы работаете с такими пожилыми людьми? Я сейчас вам все расскажу (и не ожидая моих ответов, быстро затараторила дальше). Значит, так. Два года назад она встретила мужчину (он старше ее на два года), в которого влюбилась, и он тоже. Они как будто были созданы друг для друга. Сначала они встречались тайно, потому что она была еще замужем, а он вдовец. Но через несколько месяцев они оба поняли, что все серьезно и что они хотят быть вместе. В один день она все рассказала мужу, они давно жили очень отчужденно, вели параллельную жизнь, дети давно выросли, и у них свои семьи. В общем они без скандала и ругани мирно решили, что надо расстаться. Муж вроде не возражал и даже сказал, что это надо было сделать двадцать лет назад и что рад, что кто-то из них двоих решился жизнь изменить. Переживал, но не так, чтобы волноваться о его здоровье. Она ушла к своему другу, они решили, что брак им ни к чему. Все было бы прекрасно, но неделю назад бывший муж неожиданно умер от сердечного приступа, и теперь она не находит себе места. Ей очень плохо, и я боюсь за нее. Ей нужны вы.

Я: – Окей. Я поговорю с переводчиком и сообщу время, а ты передашь его ей. Завтра я постараюсь ее принять.

«Это чувство вины, это точно. Что она ушла от него…» – размышляла я, сидя вечером с чашкой чая в своей беседке, окруженной благоухающими вечерними запахами летних цветов. «Я уверена, что я смогу ей помочь выйти из этого состояния», – и не видя ее, я все размышляла и размышляла о предстоящей встрече, о любви, которой «все возрасты покорны», о параллельности и одиночестве вдвоем в парной жизни. Ну и, конечно, о вине за любовь, которая так встревожила М.

На следующий день я вышла на связь в строго назначенное время и не без интереса обнаружила напротив себя в он-лайне совершенно очаровательную даму, седую и прекрасную, с очень живыми блестящими глазами, роскошными волосами, явно изящную (насколько я могла это увидеть на своем экране). Едва познакомившись, она стала сразу плакать, и была такая горечь на ее лице, что не надо было быть физиогномистом, чтобы понять человеческое страдание. Я решила дать немного времени для ее слез и, чтобыоблегчить ей задачу, произнесла:

Я: – Я понимаю, чувство вины – это бывает очень больно.

К. (она заплакала еще сильнее):

– Да, это так. Мне очень больно, я так виновата перед ним. (И она скорбно погрузилась опять в слезы.)

Я: – Не буду вас торопить. Погорюйте, сколько нужно, но, когда сможете говорить, смотреть, слышать меня – маякните. Я понимаю, что вам очень больно, что смерть вмешалась в вашу жизнь, прервав жизнь мужа. Вы винитесь перед ним, что из-за того, что вы решились уйти, – он умер?

Она вдруг неожиданно быстро перестала плакать, переспросив переводчика о последней фразе.

К. (переключилась глазами на меня и отчетливо сказала):

– Я нисколько не жалею, что ушла от него. Мы уже с пятидесяти лет вообще не пересекались в нашей совместности. Мы просто честно жили под одной крышей, ничего общего, кроме выросших детей, у которых давно свои семьи. Мы практически ни о чем не разговаривали, не спали вместе, не прикасались друг к другу – мы были как чужие. Мы вели домашнее хозяйство, поделив, не договариваясь, домашние обязанности. У каждого своя жизнь, свои дела. Очень редко что-то обсудив, но это чисто про новости и все. Никакой вины у меня нет, что я встретила потрясающего мужчину, влюбилась и ушла. Никакой… (Она произнесла задумчиво последнее слово и опять заплакала, но уже тише.)

Я сидела растерянно, понимая, что попала явно мимо со своей проекцией.

Я: – Так в чем же вы чувствуете свою вину?

К.: – Понимаете, я поставила свое счастье на паузу, когда дети были еще совсем маленькие. Ничего общего, кроме дома и детей. Мы говорили годами только о домашних делах и детях. Мы были хорошими родителями, но не более. Лет двадцать пять назад я поняла, что мы всю жизнь с ним жили, объединенные только заботой о наших двух сыновьях. Когда они выросли и разъехались по своим университетам, я стала бесконечно одинокой, мы пытались что-то изменить, но ничего не помогало нам стать ни друзьями, ни любовниками – мы умели быть вместе только родителями.

Она замолчала, и слезы стояли в ее серых глазах, как будто в них отражалась вся серость жизни, о которой она вспоминала.

К.: – Мы ругались, даже не понимая зачем, выливая друг на друга все разочарование нашей жизнью, которой продолжали жить. Старший сын, он всегда был более прямолинейным, чем младший, много раз нас убеждал, что лучше развестись. Но нам было страшно что-то кардинально менять, и мы продолжали это одинокое существование. Я всегда жалела себя и никогда не задумывалась о том, как ему. Моментами я ненавидела его, как будто он был во всем виноват. Но он, по-видимому, тоже не знал или не хотел ничего менять. Мы оба были, как приросшие к месту.

«О господи», – думала я, сидя и слушая эту исповедь. Они залезли под одну общую кожу семьи, детей и быта, десятилетиями ничем не интересуясь, работая по инерции на своих рабочих местах, ни к чему не стремясь, ничем не увлекаясь, ни о чем не мечтая, выращивали своих детей. Они, естественно, ничего не знали про ужас такого слияния, когда они, два разных человека и две личности, медленно и постепенно превращались в одно – «оболочечное» существо, слитые общими делами и ненавистью к их опостылевшей жизни, но ничего не могли изменить.

Мое образное мышление рисовало мне картины, от которых становилось одновременно и жалко, и тошнотворно. Так живут миллионы: они проживают жизнь, поставив свое счастье и радость на паузу, как будто кто-то пообещал им еще одну в придачу, но потом, после паузы.

Она сидела и оплакивала свою вину, о которой я могла только догадываться, но истина уже маячила на горизонте моих картин. И тогда она внесла ясность.

К.: – Понимаете, Марина, я сейчас вам все это рассказываю, и моя вина становится меньше, когда я понимаю, что мы вдвоем не только счастье, мы жизнь поставили на паузу.

Я: – К., но вы можете сказать – в чем была такая мучительная вина?

К.: – Я винила себя, что не рассталась раньше. Ведь он тоже мог кого-то встретить, как и я – и быть счастливым (она заплакала, но уже с совершенно другим лицом). Понимаете, он мог быть счастливым тоже. Когда он умер, я думала, что не переживу это жуткое смятение, что он не успел ничего изменить для себя. Я почувствовала такую невыносимую боль за него, за его безрадостность. И стало непереносимо больно, что я могла же все изменить сама. Но мы оба, и я сейчас только понимаю – оба – ничего не сделали.

Я: – Вам помогло сейчас это осознавание, что – оба. Вам помогла разделенность. Это разрушило вашу вину.

К.: – Да, вот именно, на меня легла какая-то кошмарная ноша за его одиночество. Но сейчас я вижу – он два года был один и ничего все равно не предпринимал. Я встретила его месяц назад в магазине, подошла, мы говорили. Я спросила его, почему он так… ну, не совсем аккуратно одет. А он только пожал плечами и сказал, что ему удобно и не перед кем выряжаться… (Она опять заплакала.) Наверное, я тогда уже почувствовала вину, но не поняла ее. Но я помню, что я подумала: «Надо было уйти от тебя давно».

Я: – В вашем голосе как будто какие-то другие оттенки появились. Что-то происходит сейчас?

К.: – Раздражение. А может, даже злюсь. Какого черта я сидела и наблюдала, как ему давно было все равно. Лишь бы поесть да новости слушать. Сейчас уже точно злюсь, – она прищурилась. И вдруг так, очень по-матерински, мне сказала. – А вы, Марина, замужем? Вы довольны?

Я не успела ничего ответить, как она продолжила:

– Никогда не откладывайте, как я, свою жизнь. Это очень больно.

Я (рассмеялась):

– Ваш опыт – как прививка от пауз в собственной жизни. Я вам признательна за такую проникновенность. Вам спокойней сейчас? М. очень беспокоилась о вас.

К.: – О, да, – потом она подняла глаза куда-то вверх и негромко вскрикнула. – Дурак! Ты ленивый дурак! Тебе всегда было лень жить! – и, посмотрев на меня, сказала. – А я вот так хорошо сейчас живу… Ему ничего не лень… мы просыпаемся иногда ночью одновременно, и он говорит: «Все равно проснулись, пойдем заварим чай и поболтаем на веранде». И мы идем в пижамах, садимся на веранде и говорим. А потом опять спать… и так хорошо, так спокойно быть счастливыми.

Ну что тут еще скажешь… Жить надо, а не разговаривать.