Я теперь уже большая. Вам помощница нужна?

Мою, чищу, подметаю. Все сама, сама, сама.

Стану я полезной самой, хватит мне баклуши бить,

Чтоб порадовалась мама, я посуду буду мыть.

Я сама себя нашла! Я сама себе важна!

Я сама себя открыла, я сама себе нужна!

Я сама с собой дружу, я себе стихи пишу.

Я себе плохого слова больше в жизни не скажу!

Я сама себя люблю. Я себе не нагрублю,

потому что уваженье для себя самой коплю.

Без любимой без меня не могу прожить и дня…

…И живу теперь с собою, как за каменной стеной!

Среди множества забот лишь одно меня гнетет:

от меня – меня такую, вдруг, да кто-то уведет…

Старинная пословица гласит, что на свете есть только две вещи, которых никто не сможет избежать, – смерть и уплата налогов. Юмор состоит в том, что не платить налоги так же нереально, как и не умирать. Как утверждает Линда Берг-Кросс[166] – каждый должен платить «брачный налог» для того, чтобы пользоваться преимуществами совместного союза. Поскольку я использую метафору «брачный налог» в своих мастер-классах вот уже почти двадцать лет и коллекционирую все оттенки этой темы, не могу не поделиться одним из самых ярких за последнее время.

Все что угодно может уготовить вам судьба в ваших парных отношениях как неизбежное: от черт характера и привычек партнера/ши, которые выбешивают до малопривлекательных и неприятных вещей, которые приходится делать, живя вместе. И если оба в паре согласны пойти на эту «жертву» без излишних причитаний, то это означает, что они платят «брачный налог» соответствующим образом. Принцип один: хочешь больше получить от отношений, тем больше ты готов «заплатить». Собственно, отсюда и аналогия с налогами.

И вот история в тему. Героиня нашего рассказа – молодая женщина, возраст – чуть больше сорока, броской эффектной внешности, с крупными, ярко вычерченными чертами лица, живущая в Европе больше десяти лет, достигшая хорошей профессиональной репутации в своей профессии, не похожая на воплощенную кроткость, между тем начала нашу встречу так:

К.:

– Совсем недавно я переехала жить к мужчине, с которым встречалась больше года. У нас чувства, хотя сейчас уже не знаю. Но он мне дорог, и я не хочу, чтобы мы расстались, но и остановить скатывание в разрыв не могу. Он старше меня на восемь лет, очень красиво за мной ухаживал, можно даже сказать, что добивался моего расположения. Он не красавец, не из тех, кому хочется сразу упасть в руки, но в конце концов мы начали встречаться. До него у меня уже были отношения от трех до семи лет, но каждый раз на каком-то этапе я очень уставала от них, и мы расставались. Вроде и мужчины были неплохие, сначала они платили за все, но потом все расходы оказывались на мне. Мне трудно быть в отношениях. Так вот, я переехала в квартиру своего друга, в которой он живет после развода. Но не прошло еще и двух месяцев, как меня стало многое раздражать, и я все чаще вспоминаю свою жизнь до этого переезда. Я, конечно, ему ничего не говорю, но мое постоянное недовольство растет.

Я:

– А что за недовольство? Расскажите подробнее.

К.:

– До того как мы сходились, у меня была отличная квартира, в двух минутах пешком от работы. Я специально искала такую просторную студию и рядом с работой. Я экономлю таким образом, не покупая машину. Я могла принимать своих клиентов и дома, опять-таки экономия на арендных часах. Моя жизнь была хорошо отлажена. А сейчас я должна каждый день час добираться на работу и час с работы. Хотя он обещал встречать меня у метро вечером и утром к метро подбрасывать. Но это так и осталось в разговорах. Я привыкла правильно питаться и слежу за весом. Сейчас я вынуждена все время есть то, что он готовит, потому что меня нет дома, а он работает из дома и мало. Мы договорились, что я не оплачиваю содержание квартиры, а покупаю продукты. Но представьте, как я их доставляю, и обходятся они мне, мягко говоря, уже не в такие деньги, как раньше, а намного больше.

Я:

– Да, странные договоренности, и они явно неудобные для вас.

К.:

– Я и стала размышлять в последнее время, что ни один мужчина в моей жизни не остался таким, как в начале отношений, на долгое время. Мне трудно просить, я не могу беспокоить их собою. Как только мне мужчина начинает жаловаться на большие расходы, мне становится его жалко, я начинаю ему помогать и разделяю с ним их. Я прямо опекаю их уже своими расходами. И сейчас я все равно стала давать половину на содержание квартиры. Хотя у меня до фига расходов: я содержу дорогой салон в центре города, у меня обеспеченная клиентура, я не могу принимать людей где угодно, работаю на дорогих препаратах. Все знают, что я дорогой специалист, мне неудобно иметь плохое или неудобное оборудование. И последнее время он стал заглядывать в мои траты на профессию и настаивать, чтобы я перенесла салон в район, где у него квартира. Я рассказываю вам все это сейчас и чувствую, с какой силой нарастает мое возмущение и злость и на себя, и на него. Я понимаю, что я на грани расставания…

Мы долго с ней говорили о ее ожиданиях, реальных потребностях, но главное – о том, что все вопросы и недовольства «крутились» вокруг денег, которые она добровольно брала на себя, постоянно вставляя: «Я сама заплачу за свет», «Я сама доберусь, не вставай», «Я сама приготовлю», «Я сама куплю себе подарок, ты купи цветы», этим всем «я сама» не было числа. Когда она увидела этот повторяющийся момент, она стала приводить неисчислимое количество примеров – с подругами, с ученицами, с мужчинами.

Я:

– А где вы научились столько вкладывать в любые отношения, фактически освобождая народ от всего: от благодарности, от помощи, от внимания, от заботы о себе? С вами можно вообще ни о чем не кипятиться – вы все организуете и оплатите сама.

К.:

– Где? Может быть, в детстве? Нас было у мамы четверо, я старшая. Отец тоже был, но мама постоянно с ним ругалась, и я его в детстве не помню вообще. Маму я не просила ничего и никогда. Она работала на нескольких работах, всегда уставшая, приходила и падала на диван, иногда даже не раздеваясь ко сну. Я полностью занималась домом. (В этом месте она уже не могла справиться со слезами, которые буквально придушивали ее голос и слова.) Сколько себя помню, внутри меня постоянно жил такой текст: «Надо помочь маме, ей так тяжело. Надо принести ей чай, она так устала. Надо делать все так, чтобы она понимала, что я лучшая, что кроме меня ей никто дома не поможет», и я все делала, пока не повзрослела.

Я:

– А сколько вам было, когда вы вот так все взяли на себя?

К.:

– Ну когда первый брат появился. Мне тогда было четыре, но я была крепким и сильным ребенком. Мама сразу вышла на работу, а когда брату не было еще двух, я услышала, как они ругались с папой о том, что она опять забеременела. Я тогда не понимала, но поняла, что будет еще один ребенок. Я только помню, как она кричала папе: «Она будет». И она появилась – моя сестра, брату было два, мне пять или чуть больше.

Оплакивая свое детство, кое-что начало становиться на свои места в ее осознавании по поводу отношений с мужчинами, на которых она явно проецировала то, что привыкла делать в детстве, и перепутала их с мамой.

Мы начали терапию, и как было понятно нам обеим, она должна быть посвящена ее детству и маме, ради которой прошло все ее детство с единственным желанием: быть самой хорошей для нее. С каждой встречей она все больше осознавала и понимала свою зависть к сестре, которая всегда могла делать то, что хочет, и никто не способен был ее остановить. Чем дальше мы осваивали терапевтическое пространство, тем больнее от сессии к сессии ей становилось, пока не стали высвобождаться и подниматься чувства, связанные с подробностями ее периода с 10 до 17 лет.

К.:

– А потом они запили, представляете, уже вдвоем. В один ужасный день папа бросился на маму с ножом, и мы с сестрой, жутко напуганные, уговорили его уйти, что он и сделал. В следующий раз я увидела его, когда мне было уже 20 лет. А мама без него запила. И я все время пыталась ее спасти. Она очень сильная… но чем больше я рассказываю о ней, тем мне становится все невыносимей и больней… (И она показывает на область сердца… А потом слезы, и уже после слез она сказала всего лишь несколько слов, после которых попросила завершить сессию.)

К.:

– Она никогда не поблагодарила меня за то, сколько я сделала, чтобы все дети были целы и здоровы, чтобы с ней было все хорошо… Она никогда не сказала того, о чем я так мечтала, – что я хорошая… Только всегда холод и критика, никакого тепла ни к кому и никогда. Не могу больше говорить о ней. Давайте завершим встречу.

«Конечно, завершим», – подумала я. Мое сердце тоже живое, и я никогда не смогу привыкнуть к этим бывшим детям, которые остались без детства… Как, собственно, никогда не смогу понять и родителей, которые становятся ими по несколько раз, ни разу не входя в родительство, а перекладывая его на детские плечи.

Когда она пришла на очередную встречу, я увидела, сколько мягкости появилось в ее лице, и поняла, что напряжение, возможно, идущее с самого детства, делало ее лицо так строго очерченным. А теперь – прямо округлые черты. Я ничего ей не сказала, но она, имеющая непосредственное отношение к красоте, сама сказала о том, что было для меня очевидно, а ей непривычно.

К.:

– Представляете, я устроила ему грандиозный скандал, и он получил, по-моему, за всех – за маму, за детство, за всех мужчин – но я сказала все, что хотела. Это было очень круто. Он начал опять дарить цветы, вернулось внимание: что со мной, как мне, он даже стал писать мне в течение дня, и всего этого давно не было.

Я:

– Ты говоришь замечательные вещи, но как будто ничего не трогает твоих чувств: я не слышу в голосе ни радости, ни восхищения – ничего. Ты даже не улыбаешься: строгая, очень взрослая, никакой игры в голосе. Но ведь это твоя победа над своими детскими привычками: все делать, как ради мамы.

К. (после паузы):

– Мне часто говорят, что я тяжелая, в смысле энергетики, но я всегда была такая, сколько себя помню. Всегда большая, только такую себя знаю.

Я:

– Давай посмотрим…

Мы сделали погружение в детство, где она обнаружила свою любимую игрушку, которую видит, но не играет ею – смотрит за детьми и играть некогда. Иногда не знает: что делать, и тогда она звонит бабушке спросить, а что с ними делать, если не слушают. Бабушка дает советы… а потом слезы, слезы и слезы. Хочу радоваться, как они. Хочу баловаться, как они. Хочу тоже быть маленькой и беззаботной, но вместо этого титаническое терпение делать то, что должна была делать мама. Преодоление множества трудностей, которые можно постигать после второго десятка жизни. Ответственность за себя и того родителя, который с удовольствием сгрузил ее как на старшего ребенка.

Что такое детская часть? Это детский опыт, который остается внутри нашей памяти в виде не только воспоминаний, а в виде паттернов поведения, способов переживаний и удовлетворения своих желаний. Детский опыт каждого из нас неоднозначен, но что меня часто поражает, как и его авторов, что жизнь в детстве такого большого количества людей похожа на жизнь маленьких героев. Нет, право, иногда так и хочется воскликнуть: «Твоему ребенку надо давать орден за мужество детства». И этот момент распознавания своих «бедняжечек», «бессильных и слюнявых», «беспомощных и жалких» часто оказывается рассмотрением самого настоящего геройства выживания. Это не просто трогательные встречи клиентов с собой, привыкших испытывать к себе жалость, особенно если детскость «ломанная и битая». Это ошеломление и потрясение от встречи с невероятной силой приспособления и жизненного творчества, встреча с неудержимой жаждой принятия (особенно матерью), на алтарь которой была возложена вся детскость: легкость, игривость, веселость, способность получать удовольствия – все, ее скупой нежности, редкого внимания, небрежной похвалы.

Какая-то часть клиентов, как правило, остается после своего детства с этим привкусом своей жалкости, боясь открыть рот со своим партнером, сказать ему «нет», откровенно проявить свою силу и твердость в каких-то вопросах. Ничего этого под покровом жалости произойти и не может. Но на смену приходят новые осознанные переживания: восхищение и гордость силой и стойкостью своего детского опыта, и этот вроде небольшой перевертыш, как правило, в корне переворачивает представление о себе и своей роли теперь уже в парных отношениях.

Детство – это начало жизни с ее нежным сиянием, по логике жизни – время получения даров: любви, тепла, защищенности, безопасности. А когда все складывается иначе, то ребенок окунается в «ломаное» детство, со всей его серьезностью, взрослой деловитостью, душевной грузностью (из-за таких «даров» детства осталось ощущение тяжелой энергетики у нашей героини). Но еще постоянное желание отдавать, а не получать… чтобы любили, ценили или хотя бы просто замечали. Доказывать свое право на любовь. Спустя годы это превращается в любых отношениях в постоянное преподношение даров партнеру/ше, бесконечный и неоплатный «брачный налог» за право быть вместе и рядом, за право быть обласканным/ой, чтобы все эти права подтвердить и доказать. Если бы еще это и ценилось, но мечты, мечты…

Платить налоги – привычка, конечно, хорошая и по-граждански достойная. Но я не знаю людей, которые бы не хотели платить меньше. Пары, как правило, тоже скрипят, когда их отношения требуют своего «брачного налога». Некоторые мечтательно мне зачастую рассказывают, что, дескать, бывают пары без всяких «налогов». Такие везунчики: у них все благополучно, и они, дескать, ничего не вкладывают, им не нужны компромиссы, и не надо ничем жертвовать.

Я их сильно разочаровываю. Это не более, чем неви́дение реальности. Принятие всего того, что мечтатели называют везением, просто в благополучных парах оба воспринимают как должное, а большинство обязательств и требований взаимоотношений признают без стенаний и закатывания глаз. Они не опрокидывают лиц «о, это великая жертва», не причитают «я положил/а на жертвенный алтарь то или другое». Они развили позитивный взгляд на необходимость разных дел, благодаря которым можно хорошо жить вместе, развили элементарную дисциплинированность. И они, эти «везунчики», принимают тот факт, что в жизни ничего не бывает бесплатно. Каждый платит свой эквивалент «брачного налога». Вот и весь магический секрет.

А что с клиенткой, спросите вы? Пока само осознавание своего детского геройства укрепило ее опорность на себя и понимание того, что даже в детстве она могла быть и защитником, и кормильцем, и принимающей решения за многих. О ее начальных изменениях вы в курсе. А я… я всегда оптимистично смотрю на желание людей быть вместе. Эта пара не исключение: они любят друг друга, они проходят свой первый кризис, они научатся делать свой вдох (получать) и свой выдох (отдавать) – и дыхание жизни их пары восстановится. Она уже умеет не драматизировать конфликты, осознавая, что драма осталась там, в детстве, а ее настоящая жизнь – просто стычки двух личностей, со своим характером и требованиями. Что ей не надо, как в детстве, контролировать круглосуточно ситуацию от скандалов и драк, что сегодня можно расслабиться. Пожелаем им творчества в освоении пространства совместности.