И светлый мозг, – который, говорят,

души бессмертной хрупкая обитель.

Туманится и страшным бормотаньем

Предсказывает горестный конец.

Душа обязана трудиться

И день и ночь, и день и ночь…

…Она последнюю рубашку

С тебя без жалости сорвет.

Много лет назад, в нулевые годы нашего времени, умерла от рака лимфатической системы клиентка О., с которой у меня было около двадцати редких сессий, когда я приезжала со своими семинарами в их город. Встречи с нею были лет за шесть – семь до начала ее болезни.

Ей было чуть больше сорока, такая миловидная женщина, с большими открытыми глазами, которые обычно бывают либо от удивления, либо от страха, достаточно хрупкого телосложения, со стремительной походкой, как будто мгновение, и она неведомо куда побежит. Она работала в мужской команде айтишников и была бы прекрасной собеседницей, думающей, начитанной, но ее тихость, под сенью какой-то чрезмерной скромности, торопила скорее закончить любой разговор.

У нее были сложные отношения с мужем и сыном, что было совершенно для меня не удивительным: при всей своей скромности и хрупкости, находиться рядом с ней было всегда тягостно. Слова медленно сползали с ее губ, а их содержание не раскрывало, а заточало ее обратно в ракушку. Хотя в последствии я с нескрываемым удивлением узнала о ее многолетней любовной связи с мужчиной-ровесником, отношения с которым ее очень радовали и поддерживали, как она говорила, ее «убожеское существование». Сказать, что она была чеховским «человеком в футляре» – сложно, скорее, она была маленьким человеком в большой океанской ракушке: океан давал много пространства для свободы, но при одном условии: не подниматься со дна и не покидать ракушку.

На одной из наших встреч я даже рассказала ей притчу О. Айванхова про жемчужную устрицу[143]. Поделюсь ею и с вами, освежив в памяти этот старый текст с помощью Интернета: «Какой необыкновенный символ эта жемчужная устрица! Ведь это она создает жемчуг. Сначала песчинка попадает в ее раковину, и эта песчинка является чужеродным телом. «Ах, – говорит она себе, – эта песчинка мне мешает, она меня царапает, что делать, чтобы освободиться от нее?» У устрицы нет возможности выбросить ее из раковины, но, поразмыслив, она находит выход. Она начинает работу и, соблюдая фазы луны, начинает выделять специальное вещество, которым она обволакивает эту раздражающую песчинку так, что та становится гладкой, полированной, глянцевой. Когда ей это удается, она довольно говорит себе: «Наконец я победила эту трудность, я ее трансформировала!» Есть препятствия и трудности, которые и нам, как этой устрице, невозможно устранить. Мы их можем только трансформировать, проецируя на них частицы нашего разума, нашего сердца так, чтобы их обволокло светлой, радужной материей. И какое богатство все эти жемчужины, которые мы создали благодаря нашему терпению, нашей выдержке! Вот в чем урок устрицы-жемчужницы.

Тысячелетия жемчужная устрица учит человечество, но люди столь ограничены, что они не поняли урок. А в чем состоит этот урок? В том, что мы должны поступать подобным же образом. Почему вы не обращаете свои трудности и все, что вам мешает, в светлое, радужное вещество? Тогда вы обрели бы внутри себя неслыханное богатство. Вот, что нужно понять: мы должны работать над своими трудностями, чтобы сделать из них драгоценные жемчужины. Те, кто старается обволакивать свои трудности, и даже своих врагов, и превращать их в жемчуг, становятся очень богатыми. Но пока вы лишь жалуетесь, пока вы недовольны, вам не удается выделять эту особую субстанцию, которой вы сможете обволакивать ваши трудности[144].

Наша героиня была самой настоящей «устрицей», только не жемчужницей, поскольку на свои разочарования и отчаяния она потратила всю свою энергию вместо того, чтобы воспользоваться драгоценными возможностями своей природы и делать восхитительный «жемчуг» – столько общей талантливости. Она никогда никому не жаловалась, не рассказывала о своей внутренней жизни – это была недоступная terra incognita. И приходя добровольно на очередной семинар ко мне, она очень мало высказывалась, ничего не раскрывая о себе, и все с пониманием относились к тишине ее присутствия: «Значит, рано».

Надо сказать, что тренинги и семинары тех лет просто взрывали новизной народное сознание, пробуждая пламенный энтузиазм саморазвития и познания себя. Можно было предположить, что О. приходила в группы за приятным общением, теплой атмосферой и самопознанием, чего вполне может быть достаточно для мотивации. Но однажды ее все-таки прорвало.

Прорыв произошел на семинаре «Семейная история», после групповой практики «Живая фотография семьи», на которой она поставила всех своих близких, кроме себя. На мой вопрос «А где ты?», она сквозь надвинувшиеся слезы ответила: «Я – в себе, меня там быть не может». Так, в результате короткого диалога, все мы услышали историю катастрофического дефицита любви с самого раннего детства со стороны родителей, которые были простыми, но такими же, как и их дочь, тихими, скромными, вечно работающими людьми.

На современном профессиональном языке я бы сказала, что О. была достойным продолжением их семейной межпоколенческой традиции – ничего не выражать, не проявлять, не жаловаться, не скулить – просто бесшумно дышать рядом друг с другом и выживать. Это был негласный эмоциональный запрет на любое живое проявление жизни, такой способ выживания/существования. Люди-функции. И если для ее родителей такой способ жить не стал ни драмой, ни трагедией, то для О. жизнь постепенно превратилась в череду непримиримых и неразрешенных внутренних конфликтов, на мой взгляд, и приведших ее к трагедии ранней смерти. Но давайте по порядку.

Именно после этого семинара О. подошла ко мне с просьбой встретиться отдельно. Она даже не сказала, что хочет терапию или консультацию. Именно так:

– А можно с вами поговорить отдельно?

– Конечно же, – согласилась я; в те годы практика осваивалась при любой возможности, мода на терапию только зарождалась.

Когда состоялась первая встреча с О., все мои представления тех лет о счастливом детстве рассыпались в одночасье, как ворох ненужных старых газет. Это сегодня я могу написать эссе «Виды детства». А тогда, только начиная осваивать разнообразие и перипетии судеб не по фильмам и книгам, а в кабинете, я поняла, что понятие «счастливое детство», как слово «нормально» – у каждого в своем измерении.

То, что О. назвала «вполне счастливым детством», в моей картине «почти счастливого ребенка» было разрывом моих личных стандартов. Она рассказывала монотонным голосом про глухое одиночество, не по годам завышенное чувство ответственности, про безмолвную борьбу родителей за выживание «на достойном уровне», про конкуренцию с сестрой-погодкой – нет, не за любовь мамы или папы – а кто наденет сапоги в школу. При этом весь ее рассказ был вялый, на грани с безликим равнодушием, никаких переживаний, полная «анестезия» чувств. И, когда я наконец поинтересовалась:

– Чем я могу быть тебе полезна?

Она так же вяло сказала, слегка приподняв выцветшие брови:

– Ничем. Просто послушайте меня, и я буду благодарна.

Я отвалила со своими вопросами и решила «просто послушать». Она договорила, по-видимому, то, что давно требовало поверхности для выхода, распрощалась и ушла, оставив меня в легком оцепенении и недоумении. На следующий день я уехала.

Когда через два месяца я прибыла на свой следующий семинар, О. в первый же день подошла и попросила о паре встреч. На что я уточняюще отреагировала: «Послушать?» Она улыбнулась бесцветной улыбкой и сказала: «Нет, теперь нет». Так мы начали ее путь наверх, доставая из душевных глубин залежи разного всего. Иногда близкие люди существуют так тесно, что настоящих лиц друг друга увидеть не могут. Вряд ли ее тихие родители могли предположить, воспитывая в своих дочерях тихую сдержанность и приличность, что так можно вырастить невидимого монстра. И когда последние шлейфы равнодушия ускользнули в историю наших сессий, картины ее внутренней жизни становились все жестче, злобнее и циничнее. Фигуры родителей все чаще стали трансформироваться в мишени лютой ненависти, и при каждом моем вопросе: «За что так ненавидишь их?» – ясного ответа я так никогда и не получила, разве что иногда: «За то, что были такие убогие».

Мне моментами казалось, что вот еще грозди ненависти вырвутся наружу – и все, сколько же можно? Но наступала очередная сессия, и все начиналось заново: «Никогда не прощу, ненавижу, а почему я должна это отпустить», и она наполняла себя злобной чернотищей, не пуская внутрь ни одной искры света. Никакие намеки, что ненавидеть убогость и ненавидеть родителей – не одно и то же – не срабатывали. Чем дольше мы работали, тем меньше я понимала неисчерпаемость источника ее ненависти и презрения, но главное – устойчивость желания не любить любой ценой. Мой супервизор тех лет пыталась, поддерживая меня, рассеять мою тревогу и каждый раз успокаивала: «Значит, так проживать для нее необходимо, что ты паришься, это же ее жизнь», и начинала очередной рейд вглубь моих проекций. Не удовлетворившись, я решила взять супервизию по работе с О. за рубежом, но услышала от супервизора неожиданное: «Пусть лучше убьет их в твоем кабинете, чем будет так ненавидеть их в реальности».

Прошло несколько месяцев, мы встречались во время моих регулярных приездов, делали пару сессий, и постепенно тема отношения к родителям плавно перетекла в тему отношения к себе, мало отличающуюся по своему эмоциональному содержанию от темы родителей. Куда бы мы не двинулись в ее внутреннем пространстве, картина была одна: все моментально заполнялось тотальным негативом. Мои переживания по поводу ее эмоционального фона нарастали, и я стала размышлять, что, возможно, ей нужен другой терапевт или даже психиатр, который сможет в ее поле встроиться как-то иначе. Я все равно хотела мира ее душе и ничего не могла поделать со своим устремлением. Придя как-то к своему духовнику, отцу Ариану, я поделилась своими сомнениями с ним. На что он, со всей своей сокровенной мудростью, сказал всего лишь пару фраз: «Бороться с ней надо за ее душу, а ты миндальничаешь с ней. Впрочем, как и ее родители».

Но бороться меня не приглашали. Более того, когда я вернула ей, что ее нескончаемая ненависть бесплодна, так как сколько она ее ни изливала, никаких изменений это не давало кроме саморазрушения. Она тут же запротестовала:

– Любви мне предостаточно – и снаружи, и внутри. Только толк небольшой.

– А какой толк ты ищешь? – тут же зацепилась я за свою надежду с помощью.

– Мне нужен слушатель, понимаешь. Я хочу наконец выговориться. Мне не нужно больше ничего.

– О’кей, – мне стало совершенно ясно, что я бессильна преодолеть то, что непреодолимо без ее усилий.

Через пару месяцев она пришла на очередную встречу, предупредив меня, что ей их достаточно. И тогда я предложила ей эксперимент:

– Мы много работали с твоим гневом на себя. Я предлагаю тебе самой найти внутреннего наблюдателя. Дай ему имя, посиди, вспомни свои диалоги с собой, послушай – что скажешь ты себе из этой части.

На что она сказала:

– Ты мне как-то предлагала побыть своей Душой. Я тогда отказалась, но потом возвращалась к этой идее. Мне казалось, что у меня нет души, но она есть.

– Тогда дай ей слово.

Она долго молчала, а я справлялась со своей надеждой на лучшее. Но, увы, мои ожидания остались далеко в стороне от ее правды.

– Я не верю больше в тебя, – сказала она совершенно холодным тоном. – Ты все время меня предаешь, и я хочу только одного: тебя покинуть.

Моя душа опрокинулась в отчаянии: варианты были исчерпаны, попытки безуспешны, сессия подошла к концу. Мы обе понимали, что через минуту «ракушка» ляжет на дно ее океана. На мой взгляд, это был полный тупик.

Мы обнялись на прощание, ее руки были мягкие и холодные, но не пустые. Я пожелала ей найти ответ для своей Души и не игнорировать ее. На что получила короткий ответ:

– Я подумаю…

Через три или четыре года она сама приехала ко мне на семинар. Тепло обнимала, благодарила и уже в последний день, уходя, бросила на бегу: «У меня, наверное, рак». Я догнала ее в дверях, но не успела ничего сказать, наткнувшись на ее смех: «Не волнуйся, все нормально, это привет из глубины души…»

Еще через два года она позвонила мне, сказала, что лечится и очень хочет в Израиль, посетить святые места. Она умерла в аэропорту в Москве, когда возвращалась оттуда.

Несколько лет меня не отпускала эта история, я постоянно возвращалась к вопросу, не связана ли ее болезнь с непримиримой ненавистью к себе и бесконечной виной, которую она разжигала, как костер, чтобы испепелить себя до того самого дна? Я хотела научного ответа, но найти его тогда не смогла. Мне долгое время все казалось, что, может быть, возможно было предотвратить ее фатальную болезнь. Я постоянно крутила наши сессии на супервизии. Но что можно предотвратить без участия самого человека и его главной возможности держаться за себя теплыми руками? Потому как давать себе или кому-то нужно только теплыми, то есть живыми. И держаться за себя и свою жизнь – так же. Ну что, скажите, может быть важнее для себя!

Сегодня я уже точно знаю – связь болезней с эмоциональными отношениями доказана, и все-таки учеными, а не гадалками на бараньей косточке и не мистиками. Приведу полностью цитаты из старых исследований, которые сегодня доступны, – они того стоят. Представляю, каковы более современные данные.

«Во время длительного исследования, стартовавшего в 1940-х годах, студенты мужского пола медицинского факультета Университета Джонса Хопкинса заполнили анкету, которая позволяла оценить степень их близости с родителями. В эксперименте приняли участие 1100 полностью здоровых на момент заполнения анкеты парней. Совершив настоящий организационный подвиг, пятьдесят лет спустя исследователи нашли этих студентов и изучили информацию о них. Выяснилось, что у студентов, у которых за прошедший период диагностировали рак, были менее близкие отношения с родителями по сравнению с теми, у кого не обнаружили этого заболевания. Интересно то, что плохие отношения студентов мужского пола с отцом оказались самым сильным предиктором опухолевых заболеваний. В данном случае выводы не зависели от других известных факторов риска заболеваемости раком.

В 1950-х годах среди студентов Гарвардского университета (здоровые студенты мужского пола) был проведен опрос относительно их отношений и близости с родителями. Кроме того, их попросили описать своих отца и мать. Тридцать пять лет спустя, когда эти люди достигли среднего возраста, 29 процентов тех, кто хорошо отзывался о родителях, имели те или иные болезни. Однако среди тех, у кого были плохие отношения с родителями и кто описывал своих матерей и отцов в негативном ключе, уровень заболеваемости составил 95 процентов»[145].

Остается вспомнить только Антонио Менегетти[146]: «За болезнью стоит первичная цель, архитектором и инструментом которой является сам больной: злоупотребление инфантильным преобладанием против своей природы – ситуация, при которой можно предвидеть даже смерть» [147].

Так что «держитесь за себя, крепко и теплыми руками»! А подробности вы теперь знаете.