Оливия

Мы вернулись в его дом — не как любовники, не как союзники, не как друзья, а как два человека, между которыми уже лежит пропасть, которую никто не видит, кроме меня. И я не знаю обидно мне, или всё равно, потому что чувства постоянно притупляются, меняются, за ними не угнаться. Меня учили ничего не ощущать и никак не реагировать.

Но с Райаном, я словно снова обрела этот маленький огонёк в груди, который возрастает всё больше и больше, и больше, и больше. И не гаснет.

Воспоминание

Мне было девять, когда отец впервые повёл меня в подвал. Не в гостиную. Не в сад. В подвал. Там, где стены не слышат криков, а бетон впитывает кровь, как губка. Я и не знала, что у нас он есть, до того времени.

— Смотри, — сказал он, посадив меня на стул посреди комнаты. — Это — урок.

Передо мной стояли двое его людей. И один — на коленях. Связанный, в рваной рубашке, с кровью на губах.

— Он украл, — сказал отец. — Украл очень крупную сумму у своей семьи.

Папа посмотрел на меня, словно ожидал, что я признаюсь, что так всё и было. Как будто я должна была знать, что так и произошло, что это его вина. Как будто ожидая чего-то от меня. — Семья — святое. Кто трогает семью — теряет всё. Даже жизнь.

Один из людей ударил коленом в живот. Тот, на коленях, закричал. Я зажмурилась. Сердце колотилось, как птица в клетке. Мне стало страшно, затошнило, я не понимала почему присутствую тут, зачем мне это, я хотела уйти и играть в мячик, покататься на горке или поиграть с друзьями. Я хотела уйти. Уйти. УЙТИ.

— Не закрывай глаза, — приказал отец. — Ты должна видеть.

Они били его. Кулаками, ногами. Каждый удар — как хлопок по мокрому белью. Каждый стон — как нож в тишине. Я смотрела, иначе не могла. Отец сказал смотреть. Но я хотела закричать, и я кричала, но внутри, горя в этом огне. Я плакала. Слёзы — горячие, как стыд. Мне нечего стыдиться, но я стыжусь, как будто сама лично порчу жизнь человеку, который сделал что-то не то. Он заслуживает такого? Правда заслуживает?

— Почему ты плачешь? — спросил отец.

— Он… страдает…

— Страдание — цена предательства, — ответил он. — Запомни это.

На следующей неделе — снова подвал. Новый человек. Новое «преступление». Я снова плакала, но тихо, чтобы меня не наказали так же, как его.

Ещё через месяц — снова. Я не отводила взгляд. Не дышала глубже. Не шевелилась.

К двенадцати годам я уже не чувствовала. Крики — как шум дождя. Кровь — как краска на полу. Смерть — как сон, из которого не просыпаются.

При мне их никогда не убивали, только избивали. Но сегодня — убили. И я даже не шелохнулась.

Отец одобрительно кивал:

— Хорошая девочка.

— Я не девочка, — отвечала я.

— Нет, — соглашался он. — Ты — Вейн.

Так ли это хорошо? Быть Вейн? Я перестала быть ребёнком. Потому что в нашем мире

сердце — роскошь, а слёзы — слабость, а слабость — приговор.

Я стала человеком, даже завела себе подругу — Грейс. Но сердца и любви у меня больше не было.

И сейчас я не знала, что происходит, потому что ощущала внутри себя маленькую девятилетнюю девочку, которая хотела вырваться на свободу. Хотелалетать.

Дверь открылась. Я по привычке жду, что сейчас появится мать, которая что-то язвительно скажет или косо посмотрит, в своём дурацком халате. Я понимаю, что она стала женой Риверы Вейна только потому что их заставили, так же, как сейчас он заставляет меня. Но я думаю, что папа бы никогда не влюбился в такую как она, да и с течением времени их "совместной" жизни, я не увидела огонька любви ни у того, ни у другого. Просто то, что им приказали. Я не знала об их отношениях ничего. Так же как и об отношениях на стороне. Были ли они? Кто их знает.

В гостиной — тишина. И Любимка — рыжая кошка Райана с глазами — безумием — раскорячилась на моей лавандовой подушке, будто заявила: «Это моё. И вы кожаные — тоже».

Райан усмехнулся.

— Похоже, ты заслужила не только моё внимание, но и её одобрение.

Я кивнула. Не улыбнулась. Просто прошла мимо, чувствуя, как всё внутри сжимается в ком. Я становилась частью его мира, их мира...

Он пошёл переодеваться. Я осталась одна — среди свечей, подушек, пледа… всего, что я принесла, чтобы вдохнуть жизнь в этот мёртвый дом. Но теперь я понимала: я не оживляю его. Я приготовила ловушку для себя. Потому что завтра я уйду. И, возможно, никогда не вернусь.

— Ты молчишь, — сказал он, выходя в чёрных джоггерах, с мокрыми волосами. — Что с тобой?

Я посмотрела на него. И мне действительно хотелось узнать... И поэтому я вдруг спросила:

— Чем занимались твои родители?

Он удивился.

— Серьёзно? Ты поэтому была такая загруженая?

Нет.

— Да.

Он сел на диван, потянулся за бутылкой воды.

— Отец был бизнесменом. Продавал дома, оформлял сделки. Люди ему доверяли, он умел слушать, умел молчать. Умел видеть, что человеку нужно на самом деле — не дом, а чувство безопасности.

Он сделал паузу.— Он верил, что недвижимость — это не кирпичи, а надежда. И поэтому всегда доводил всё до идеала.

Я молчала. Слушала, как будто каждое слово — нож, вонзающийся в мою реальность. Всё другое, абсолютно всё, кроме того, что мой тоже всё доводит до конца. Жизненного конца.

— А мама? — Он усмехнулся — мягко, почти нежно.

— Мама была… творческой душой. Рисовала, вышивала, лепила из глины. Говорила, что мир слишком серый, чтобы не красить его своими руками.

Он встал.

— Пойдём. Покажу.

Райан повёл меня в комнату напротив спальни его родителей. Дверь была приоткрыта. Я затаила дыхание.

Комната "дышала".

Стены — персиковые, с оттенком заката. На стенах — картины: пейзажи, портреты, абстракции — всё в золочёных рамах. В углу — гончарный круг, с недоделанной вазой посередине, будто женщина просто отошла на минутку. На столе — набор кистей, выстроенных по размеру. Рядом — вышивка: полотно с полумесяцем, обрамлённое золотой нитью — точно такое же, как на моих подушках. На полке — альбомы, тетради, фото — всё аккуратно, с любовью.

— Они были… счастливы? — спросила я, голос — тише шёпота. Мне хотелось знать, что у него была счастливая семья, счастливое детство, полное любви. Что он жил, и знал, что будет жить ещё долго.

— Да, — ответил он. — По-настоящему. Это чувствовалось, когда папа целовал маму в щёку, или когда она поправляла его галстук по утрам, как они бились, — он хмыкнул. — Попами, когда готовили мне завтрак. Вместе. Танцуя и исполняя ужасную песню, у обоих не было голоса, — Райан усмехнулся, и чуть приобнял меня за плечи, продолжая смотреть на всё, что оставила после себя его мама.

Я почувствовала, как что-то ломается внутри. Потому что я никогда не видела такого. И никогда не увижу. У нас — только сделки, угрозы, выстрелы. А у них — любовь, запечатлённая в глине, краске, нити.

— Завтра я уезжаю, — сказала я.

— Что?

— Надо. Уже пора, — я сглотнула, так и не поворачиваясь к нему. Отец говорил — не отводи взгляд, но если я посмотрю на Райана сейчас — отведу.

Он не стал спорить. Просто кивнул. Я это как-то почувствовала, а может всему виной моё периферийное зрение.

— Подожди здесь.

Через минуту он вернулся с ключом от дома. Я удивлённо посмотрела на его руку.

— Возьми. Он всегда твой, — я сжала ключ. Холодный. Тяжёлый. Настоящий.

— Спасибо.

Скорее всего я им никогда не воспользуюсь, но он давал надежду. Райан смотрел на меня — долго, пристально.

Я не выдержала.

— Пойдём со мной.

— Куда?

— В спальню.

— Зачем? — он улыбнулся, играл со мной. Но я оставалась серьёзной.

— Чтобы ты запомнил меня, — сказала я. — Пока я ещё могу быть с тобой.

---В спальне не было слов. Только прикосновения, дыхание, медленный и долгий секс, где каждый толчок - прощание, а поцелуй - последний. Возможно, всё не так плохо, но я не хотела рисковать и не запоминать это всё до мельчайших подробностей.

Райан не торопился. Не брал меня, а дарил это чувство любви. Гладил спину, целовал шею, шептал что-то на ухо.

Когда всё закончилось, он обнял меня.

— Спи, — прошептал он, — я закрыла глаза, но не уснула. Пытаясь впитать в себя его тепло.

Рано утром я встала. Тихо. Бесшумно.

Оделась, и под тихое сопение Райана и мяуканье Любимки, которая точно не понимала куда это я так рано намылилась, взяла ключи.

— Спи, рыжая морда, и охраняй его, пока я не пришла за ним, или пока не пришёл кто-нибудь другой.

Я вышла за дверь, и поехала домой.

---

Такси привезло меня к особняку Вейнов, место, которое я никогда не считала домом.

Мать ждала меня в холле. Вот же...она вообще спит? Она была в шёлковом халате, с чашкой чая, интересно почему не с вином, и с улыбкой пираньи. Ну вот и ответ, она скорее всего вампир, грёбанный кровосос.

— Ну что, наигралась? — спросила она, не скрывая яда. — Я тоже думала, что смогу, Оливия. Но мы всегда и все оказываемся тут. В этом мире.

Я молча кивнула ей, не желая разговаривать.

— Стой, — мать схватила меня за руку, приближая своё лицо к моему. Она...постарела что ли за два дня, пока меня не было? Круги под глазами, морщинки на лбу... — Твои глаза...они слишком мягкие. Как у девочки, а не у дочки Вейна.

Я вырвала руку из её хватки, почувствовав жжение. Она оставила на моей руке порез. Я даже не взглянула на него.

— Я не девочка.

— Нет, ты дочь Ривера Вейна. И пора бы тебе вести себя соответствующе.

Я вошла в кабинет отца — не как дочь. Как инструмент, который он только что достал из сейфа. Я ощущала эту вибрацию.

Отец сидел за столом. Перед ним — чёрная папка. Та самая. С печатью «Омега». С именами тех, кто служит… и тех, кто умрёт.

— Садись, — рявкнул он через чур зло.

Я села.

— Ты решила?

— Да, — ответила. — Я согласна на Рида, мы с ним всё обговорили.

Отец засмеялся, громко, жёстко, просто ужасно. И я поняла, что сказала просто полнейшую глупость, потому что второго шанса он не даст.

— Нет.

— Что значит "нет"?

— Ты не выйдешь за него.

— Почему?

Папа посмотрел на меня как на сорняк под ногой, словно я такая тупая, и ему уже не терпится закончить этот разговор.

— Потому что ты выйдешь за Лукаса Варго, — взгляд прямо в глаза. — Через неделю помолвка.

Я замерла, сердце просто остановилось в други, страх пробежал по венам. Лукас Варго?!

— Но...Рид...

— Рид, как оказалось работает на нас, — перебил он. — И если ты изучала документы, ты это знаешь.

Я кивнула.

Промолчала.

Отец встал, обошёл стол и схватил меня за подбородок, впиваясь пальцами.

— Ты будешь отвечать мне, когда я с тобой говорю! Не будешь строить из себя тут маленькую обиженную девочку с большими и искренними глазами! ТЫ должна стать мной!

Я не дёрнулась и не отвела взгляд, чем, видимо, его успокоила, он вернулся на место.

Папа открыл папку. Вынул два листа. На одном — Рид. На другом — Райан.

Моё сердце сжалось — не от страха, а от боли. Потому что я знала рано или поздно это произойдёт, но не была к этому готова.

— Они заканчивают последнее дело, которое скоро им подвернётся, — сказал отец, не глядя на меня, — он поднял глаза. — Когда машины будут у нас — убери их обоих.

Я не дрогнула. Не моргнула. Просто кивнула. Потому что он не должен знать, что меня это до чёртиков испугало, он не должен видеть. Он научил меня этому, сдерживаться.

— Почему? — спросила я, голос — ровный, как лёд. — Они выполняют приказы, причём хорошо выполняют. Их можно переубедить, глупо избавляться от лучших.

— Именно поэтому, — ответил он. — Они знают слишком много.

Папа встал.

— Никто. Никогда. Не выходит из игры.

— Даже если они хотят обычной жизни?

Ревера перевёл на меня странный взгляд, оценивающий.

— Особенно если они её хотят, — сказал он. — Желание — слабость. А слабость — смерть.

Не сводил с меня взгляда, следил за мимикой, но я лишь смотрела на фотографии.

— Ты справишься?

Я молчала, но как только решила произнести, что всё сделаю, он рявкнул.

— Зайди!

Через десять секунд в кабинет вошла мать.

В чёрном платье, как на похоронах. Губы — алые. Глаза — пустые. Когда только успела переодеться?

И что она тут забыла?

Она подошла ко мне. Остановилась в сантиметре.

— Ты выглядишь… мягкой, — сказала она, глядя в мои глаза.

— Это усталость, — ответила я.

— Нет, — сказала она и ударила меня по щеке.

Не пощёчина, а именно удар. Кольца впились в кожу. Щёка — вспыхнула, а в ушах — звон.

— Это за то, что ты осмелилась выглядеть слабой, — прошипела она.

Я улыбнулась ей, замахиваясь и ударяя её в ответ, но не так, как она меня. Слабее, ладошкой. Потому что силы у меня было побольше, и, в глубине души, я боялась, что если начну бить — не остановлюсь.

Мать пошатнулась, а папа даже не поддался вперёд, чтобы защитить жену.

— Ты. Не. Смеешь. Меня. Бить.

Да, я понимала что творю, да, и она понимала, что делает.

Но её смех...сумашедший. Неужели они делают меня такой же?

— Уже лучше, — она отошла. И не оборачиваясь вышла за дверь.

Отец смотрел на меня — без эмоций. Но почему-то я уловила эту...гордость. И меня затошнило. Я УДАРИЛА МАТЬ, А ОНА УДАРИЛА МЕНЯ, ПОЧЕМУ ТЫ ГОРДИШЬСЯ МНОЮ? ГОРДИШЬСЯ ЭТИМ?

— Ты не должна задавать вопросы, на которые ответы не нужны. Никто. Никогда. Не выходит из игры. И если ты — Вейн, ты сделаешь это без колебаний.

Он вышел. Оставили меня одну. С болью на щеке. С именем Райана на губах.

С сердцем, которое только-только начало биться — и уже обречено на смерть.

Я подошла к зеркалу. Щёка — красная. Глаза — сухие. Руки — не дрожат.

И я поняла: они думают, что я — камень, машина — которая выполняет приказы. И они не знаю, что Райан для меня значит. Они не видят, как я горю изнутри, не слышат, как сердце стучит, когда я думаю о нём.

А ещё...я могу убрать Рида. Хоть сейчас, хоть сегодня. Да, я сделаю больно Грейс и Райану. Но без колебания выполню приказ. Но не приказ убить Райана.

Я встала. Выпрямила спину. Положила папку на стол — аккуратно вернув в неё фотографии.

Потом — улыбнулась.

Пусть думают, что я согласна. Пусть думают, что я — их палач, девушка, которая скоро займёт место своего отца.

А я…

Пока придумаю план, как спасти их обоих. Как им помочь, как уберечь.

А если не получится, то хотя бы спасу Райана. И теперь я понимаю почему отец сделал меня такой. Любовь для меня не слабость, это шанс — потратить свою жизнь на что-то большее, на то, что не смогли получить мои родители.