Стою у окна и смотрю, как мелкий паук, едва оказавшись на свободе, деловито рвет когти прочь по карнизу.
Вот ведь боится его Таня. Эта фурия, готовая разнести меня и весь отдел в клочья, панически боится крошечного насекомого. В груди странное чувство: что-то теплое и щемящее. Нежность? Черт, я точно схожу с ума!
Каждый день открываю в ней что-то новое. Колючка с алой помадой, боец, профессионал, способный поставить на место меня и Сибирского и… уязвимая женщина с самыми обычными, почти детскими страхами.
И все это – Цыпочкина Татьяна.
От этого клубка противоречий в груди сжимается тугой узел. Я тону. Чувствую, как почва уходит из-под ног, а контроль, мой верный спутник, уплывает вместе с ней.
Дома пахнет дешевым одеколоном и вечным супом на неделю.
Мама.
Ее лицо, изможденное жизнью и вечным ожиданием.
«Игнатушка, я ради тебя всем пожертвовала. Ты должен быть лучшим. Ты – мой смысл, моя гордость».
Ее «любовь» была самой настоящей удавкой на шее.
Я был не сыном, а «проектом», в который она вкладывала все свои несбывшиеся надежды. Каждая пятерка, каждая победа – «ты должен, ты обязан». А каждая ошибка – «как ты мог после всего, что я для тебя сделала?».
Отец… его почти не было. Появится на пару часов, оставит деньги и исчезнет. Номинальная фигура.
А я оставался заложником ее удушающей манипулятивной «заботы». И когда мне удалось освободиться, я дал себе слово: никогда не позволю себе так зависеть от кого-то. Никогда не стану чьим-то «смыслом жизни» и не возьму на душу такую ответственность.
И вот в моей жизни появилась она. Татьяна. Мать-одиночка. С дочкой, которая смотрит на мир большими карими глазами, точь-в-точь как у матери. С ее жизнью, которая так похожа на ту, из моего детства, только…
Только Таня не давит. Она борется. За себя. За свою Женю. Она не требует, а бросает вызов.
Боюсь. Боюсь этой привязанности, которая ползет изнутри, как тот паук по карнизу. Боюсь, что снова окажусь в клетке. Но отпустить Таню, кажется, уже не могу.
Час спустя я жду ее у лифта, нервно поправляя манжеты, и когда дверь открывается, воздух застревает в легких.
Она ослепительна. Темно-бордовое платье, как спелое вино, облегает ее божественные формы так, что хочется провести по ним ладонью.
Ткань мягко струится, подчеркивая изгибы груди, талии, этих бедер, за которые я готов продать душу. Плечи оголены, бархатистая кожа сияет в свете ламп. Так и хочется прильнуть к ней губами.
Никаких кричащих украшений, только Таня.
– Что, Игнат Васильевич? – ее голос вырывает меня из ступора. – Опять оделась не по протоколу? Слишком откровенно для ужина коллег?
В ее глазах пляшут знакомые чертики, но сейчас в них нет злости. Есть вызов, да. Но и что-то еще… ожидание?
Заставляю себя выдохнуть и быстро придумать саркастичный ответ. Юмор – моя последняя линия обороны.
– Платье… сносное, – выдавливаю, пропуская Цыпочкину вперед. – Хотя, боюсь, официанты сегодня будут путать заказы. Им будет сложно сосредоточиться на меню.
Таня проходит мимо, и я ловлю ее легкий цветочный аромат. От него кружится голова.
– Это был комплимент, босс? – ухмыляется она, усаживаясь за столик у окна.
Ужин проходит… по-другому. Совсем не так, как я ожидал. Нет ни подвоха, ни скрытых уколов, ни попыток манипуляции. Я ищу в словах Татьяны хоть каплю той фальши, к которой привык в отношениях с женщинами. И не нахожу.
Татьяна говорит о работе, увлеченно и умно. Смеется над моими неуклюжими шутками, открыто и искренне. Рассказывает о Жене, и ее лицо светится такой нежностью, что у меня щемит сердце. Цыпочкина не требует, не давит. Она… просто есть.
Яркая, колючая, настоящая.
И я тону в ней все сильнее. С каждым ее словом, с каждой улыбкой. Это страшнее, чем любой корпоративный шантаж. Потому что против этого у меня нет оружия.
– Пойдемте, – говорю я, когда кофе допит, а десерт остался нетронутым. Мне нужно двигаться, нужно пространство, иначе я сделаю что-нибудь глупое. Например, протяну руку и коснусь ее пальцев. – Пройдемся. Покажу вам верхнюю часть города.
Она кивает, ее глаза горят любопытством.
– Только «вы» уже можете оставить в номере, Игнат. Мы же, кажется, перешли на новый уровень, когда вы увидели меня… в полотенце.
От ее слов по спине бежит разряд.
– Хорошо, Таня, – соглашаюсь, и ее имя в этом контексте звучит для меня самого непривычно и интимно.
Ночь теплая, но с реки дует легкий прохладный ветерок. Таня слегка ежится, потирая оголенные плечи. Действуя на чистом импульсе, я снимаю пиджак и набрасываю ей на плечи.
– Спасибо, – она кутается в него, и этот жест такой естественный, будто так и должно быть.
Мы идем по освещенной огнями набережной. Таня вновь становится той самой девочкой с горящими глазами, какой я видел ее в клубе, завороженной моим пламенем.
Она восхищается видами, шутит, и эта ее легкость заразительна. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь в ответ. Просто улыбаюсь, без сарказма или защитной маски.
Таня останавливается у парапета, глядя на огни города внизу и слияние Оки и Волги. Ветер играет ее непослушными каштановыми прядями.
– Красиво, – шепчет, а я залипаю на ее сочные соблазнительные губы.
– Да, – соглашаюсь, глядя не на город, а на нее. На ее профиль, освещенный неоновым светом.
Все страхи и предостережения голоса разума громко кричат где-то на задворках сознания.
Мама. Травма. Зависимость. Правила.
Но Таня заполняет собой все пространство, вытесняя призраков прошлого. Ее тепло, смех, легкость. И сила.
Я не выдерживаю. Не могу больше бороться с этим чувством, что магнитом тянет меня к этой женщине.
– Таня, – хриплю, голос срывается.
Она оборачивается ко мне, глаза широко раскрыты, в них отражаются огни города и… я.
Медленно, давая время оттолкнуть меня, я протягиваю руку и прикасаюсь к ее щеке. Кожа под моими пальцами словно шелк. Таня замирает, не дыша.
– Игнат… – шепчет, и это не протест. Это вопрос.
Больше не могу сопротивляться. Моя воля сломлена.
Я притягиваю Таню к себе, стирая последние сантиметры между нами. Наше дыхание смешивается. Вижу каждую ресничку, каждую веснушку на ее носу.
Наши губы все ближе…