НЕИЗВЕСТНЫЙ: Вижу, ты последовала моему совету.

Я пялюсь на экран, пытаясь вспомнить письмо о фишинге и мошенниках, которое Стэнфорд рассылает каждый квартал.

НЕИЗВЕСТНЫЙ: Кстати, это Мэй.

Я смеюсь и сохраняю контакт.

СКАРЛЕТТ: Последовала. Спасибо огромное.

Я кусаю губу и добавляю:

СКАРЛЕТТ: Ничего, если я пришлю тебе пару записей своих прыжков? Я не очень довольна своей стойкой на руках.

МЭЙ: Я думала, ты никогда не спросишь.

* * *

Мужской чемпионат NCAA проходит отдельно от женского, потому что... понятия не имею почему. Но я рада, что через две недели парни улетят в Атланту, а через три недели женщины... никуда не полетят. Впервые турнир пройдет прямо у нас, в Эйвери.

— Какая роскошь, — вздыхает Пен. — Никаких новых бассейнов. Никакого джетлага.

— Не нужно надевать компрессионные чулки для перелета.

Она прищуривается: — Ты носишь компрессионные чулки?

— А ты нет?

— Сколько тебе лет, женщина?

— Заткнись.

Она качает качает головой: — По крайней мере, я знаю, что подарить тебе на следующий день рождения.

Подготовка к NCAA ощущается иначе — наэлектризованно, будто весь центр тяжести сместился. У прыгунов не бывает пауз перед большими стартами, кроме снижения силовых нагрузок. Близнецы не прошли отбор, так что их сезон окончен, и они тренируются по желанию. Остались только мы с Пен. Наши татуировки держатся стойко, и как минимум двое журналистов уже упомянули их в статьях. Которые можно прочитать в интернете. Любому человеку.

Я тихо молюсь, чтобы в медицинских школах были слишком заняты, чтобы гуглить будущих студентов.

Вечеринок столько, что я сбилась со счета. Больше тридцати пловцов прошли квалификацию, и сейчас у них период «тейпера» (снижения нагрузок).

— Пловец на тейпере — опасное существо, — говорит Пен, когда заходит ко мне за помощью по программированию. Ей стало гораздо лучше — из-за побед и из-за того, что время лечит. Сегодня утром, когда Тео написал ей, чтобы поздравить, она закатила глаза и заблокировала его.

— Почему опасное?

— Внезапно у них уйма свободного времени и энергии. Лукас сходит с ума. Он меряет шагами комнату. Жадно смотрит на бассейн. Постоянно моет руки. Просыпается всё раньше и раньше. Ну, знаешь, абсолютно нормальное поведение совершенно здорового человека. — Она пожимает плечами. — Ладно, мне пора. Сегодня вечеринка, там будет один гребец, который мне нравится.

После её ухода я держусь полчаса. Я просто пишу Лукасу, чтобы проверить, как он, убеждаю я себя. Из-за того, что сказала Пен. Потому что он поддерживал меня. К тому же, Пен, кажется, больше не хочет его вернуть.

А если проще: мы оба были в разъездах последние две недели, и я по нему скучаю.

СКАРЛЕТТ: У тебя тейпер?

ЛУКАС: И я это ненавижу.

Он отвечает мгновенно — странно для человека, который почти не смотрит в телефон, когда мы вместе. Наверное, лезет на стену от скуки. Я провожу пальцем по его фото: Голландия, очки, веснушки, эта снисходительная полуулыбка.

СКАРЛЕТТ: Метать бисер перед свиньями.

ЛУКАС: Понятия не имею, что это значит. Но я не польщен.

Я чувствую себя почти пьяной. Удивительно, сколько энергии могут дать две смс-ки.

СКАРЛЕТТ: Хочешь составить компанию?

ЛУКАС: Не особо.

ЛУКАС: Но я бы очень хотел тебя увидеть.

СКАРЛЕТТ: Где?

ЛУКАС: Мэйплс.

Я привыкла считать «Мэйплс» баскетбольным стадионом, но сейчас там идет неформальный волейбольный матч. Лукас сидит рядом с Йоханом и болтает с высокой блондинкой в форме Стэнфорда.

Йохан замечает меня первым и машет рукой. Лукас поворачивается...

Лукас.

Я останавливаюсь рядом, стараясь не пялиться на него как на шедевр авангардного искусства. — Тренировочная игра?

— Скорее просто ради фана, — говорит девушка. У неё такой же легкий акцент, как у Лукаса.

— Скарлетт, — говорит он, — это Дора.

Мы пожимаем руки. Она улыбается: — Ты прыгунья, да? Будущий медик?

— Ага.

— Рада наконец познакомиться. Столько о тебе слышала.

— Оу. Взаимно, — отвечаю я просто из вежливости.

Дора и Йохан смеются. — Это мило с твоей стороны, — говорит она, — но сомневаюсь, что Лукас так много обо мне говорит.

— Дора, может, Лукас всё это время был тайно в тебя влюблен, — вставляет Йохан, от чего она смеется еще громче, а Лукас что-то отвечает по-шведски.

Когда Дора уходит, я начинаю гадать, не позвали ли меня сюда, чтобы я стала объектом шутки, которую даже не понимаю.

— Привет, — говорит Лукас, освобождая мне место.

— Привет. — Я сажусь, оставляя между нами пару дюймов. Но его рука скользит за мою спину, обвивает талию и притягивает меня вплотную к его боку. А затем он отпускает меня.

— Ты выглядишь... — я откашливаюсь. — Менее безутешным, чем мне расписывали.

— Безутешным?

— Пен упоминала, что тейпер плохо на тебя влияет. Что ты маниакально моешь руки и рано встаешь.

— Я часто мою руки, чтобы не заболеть перед стартами — это стандарт. А встаю рано, потому что чемпионат будет на Восточном побережье.

— Понятно. А как же слухи о тоскливых взглядах на бассейн?

— Не знаю. Ты в этот момент была в нем?

Кровь приливает к щекам. Я опускаю глаза.

— Поздравляю с победой на Pac-12, — выпаливаю я, чтобы сменить тему.

— Тебя тоже. — Он улыбается. — Ты выглядела счастливой. Меньше тревоги. Я видел тебя на прыжках.

— Спасибо. Вообще-то я слишком рано раскрылась в одном из прыжков, и в другое время это бы меня выбило из колеи, но я смогла обмануть свой мозг... — Я осекаюсь. — Прости. Ты не просил полного отчета о моем ментальном состоянии.

— Скарлетт. — Его ладонь, теплая и шершавая, ложится мне на колено. — Я просил. И мне было приятно видеть тебя там.

Внутри всё сжимается. Я почти накрываю его руку своей. Почти. — И с каких пор вы фанаты волейбола?

— С тех пор, как вечеринка, на которой мы были, стала смертельно скучной, — отвечает Йохан.

Лукас делает глоток из своей бутылки и протягивает её мне. Я отпиваю, хотя не хочу пить. Я скучала по нему. Так сильно.

— Вон тот парень? — Лукас указывает на высокого темноволосого игрока. — Он нас пригласил. Это Торвальдс. Еще один швед. Мы внедрились во все виды спорта и ветви власти.

— Вы родственники? — шучу я.

— Да, он мой кузен, — серьезно кивает Лукас.

— Серьезно?

— Нет.

— Зато он мой кузен, — говорит Йохан.

Они оба ржут над моей доверчивой американской душой. Лукас уходит перекинуться парой слов с «кузеном».

— Лукас был прав насчет тебя, — говорит мне Йохан.

Я пугаюсь: — Что бы он ни сказал, он наврал.

— Он просто сказал, что ты смешная.

— А. Ну, тогда, может, и не наврал.

— И что ты не его уровня. Слишком хороша для него.

Я моргаю, глядя на Йохана. Каким бы он ни был юным, он очень наивен. — Когда он это сказал?

— Когда я спросил его, встречаетесь ли вы, месяца три назад.

Что? — Ты уверен, что...

— Пошли, — говорит Лукас, возвращаясь. Он протягивает мне руку.

— Куда?

— Домой.

Мы выходим со стадиона, держась за руки. Это... более публично, чем мы договаривались. Но если Пен на вечеринке с гребцом, может, она готова принять правду? Я не могу заставить себя отпустить его руку, даже когда он прижимает меня к стене в коридоре и целует.

Он на вкус как пиво и как он сам. Его плечи под моими руками, щетина, колющая кожу... это так неистово знакомо.

— Знаешь, — шепчет он мне в губы, — я хотел по-настоящему на тебя разозлиться. Сказал себе, что не буду с тобой, пока ты не решишься на честность. Но я просто так, блять, рад тебя видеть, Скарлетт. Я не могу на тебя злиться, потому что каждый раз, когда я думаю о тебе, я вспоминаю, что ты существуешь.

Я улыбаюсь и тяну его к себе для нового поцелуя. Жар в животе разгорается мгновенно.

— Черт, Скарлетт. — Он стонет, будто моя неспособность отцепиться от него физически его уничтожает. — Не здесь.

Он находит дверь — какую-то переговорную, пахнущую лимоном. Лукас подпирает дверь стулом и подсаживает меня на трибуну. Мои руки тянутся к ширинке его джинсов.

— Ты не можешь просто... я, блять, не могу так, — говорит он, останавливая мои пальцы. Его глаза — темно-синие, отчаянные. — Это гораздо больше, чем просто секс. Так было с самого начала, и так есть сейчас. Мне нужно, чтобы ты это признала, Скарлетт. Мне нужно, чтобы ты не оставляла меня один на один с этим.

У меня слезы стоят в горле. — С самого начала я...

Этого ему достаточно. Его порывистые поцелуи сменяются медленными, благоговейными. Он целует мои плечи, веки, ключицы. Он называет мое имя снова и снова. Мои шорты спущены, и ему не нужно проверять, готова ли я.

Всё просто работает. Он входит в меня медленно, неумолимо. Это так хорошо, так пронзительно красиво, что я позволяю слезам течь. Он слизывает их. Вдох и выдох, полнота и пустота. Мы шли к этому восемь месяцев. Каждая встреча, каждый секс, каждое сообщение — всё было ради этого момента. В какой-то паршивой мультимедийной комнате.

Я издаю тихий, влажный смешок.

— Я, блять, не могу с тобой, — говорит он, прежде чем поцеловать меня так, будто только со мной и может.

Это «ванильный» секс. Без доминирования. Мы оба потеряли контроль. Мы — равные.

— Помедленнее, — просит он, вместо того чтобы заставлять меня. — Еще чуть-чуть. Иначе я сейчас кончу, и всё закончится, а я этого не хочу.

Мы смеемся друг другу в губы. Мы растягиваем это как можем. Он вздыхает. Я плачу. Это ощущается как нечто совершенно иное. Не больше и не меньше — просто новый, неизведанный уровень близости.

— Я хочу делать это с тобой каждый день и каждую ночь до конца своей жизни.

Я киваю. «Я тоже», — думаю я. «Я тоже».

— Позволь мне сказать это, — требует он. — Я хочу сказать это. Хотя бы раз.

Я знаю, что он хочет сказать. И я не могу этого вынести. Я зарываю лицо в его шею и качаю головой.

— Скарлетт, — умоляет он. — Позволь мне сказать тебе, пожалуйста.

Пен, думаю я. Есть Пен. И всё остальное. Будущее. Прошлое. Что если он скажет это, и я его потеряю?

— Пожалуйста, — шепчу я. — Не надо.

— Дело в том, — он прижимается своим лбом к моему, — что я не знаю, смогу ли удержать это в себе.

Он двигается быстрее, жестче, прижимая мою голову к основанию своей шеи, будто хочет защитить меня от чего-то. А мгновение спустя меня накрывает оргазм, похожий на прорыв плотины. И Лукас...

Он говорит это.

Просто не на английском. Медленные, музыкальные фразы. Слова, повторяемые снова и снова. Я тону в них, пока он кончает внутри меня. И всё же у меня есть роскошь притворяться, что я его не понимаю.

Я всё равно плачу. Он целует мои слезы, и в нем нет ни гнева, ни нетерпения — только упоение.

— Прости, — шепчу я. — Мне просто нужно уладить пару вещей. Убедиться, что Пен... прежде чем я смогу...

— Я знаю. — Он кивает и осторожно выходит из меня. — Всё хорошо. Мы во всем разберемся. Я л... — он издает короткий, грустный смешок, обрывая себя. — Позволь мне отвезти тебя домой и...

Жужжание телефона прерывает его. Лукас застегивает мои шорты и достает телефон. — Пен? — в его голосе слышится тень нетерпения.

Он напрягается. Всхлипы Пен настолько громкие, что их слышу даже я. Он говорит ей: «Успокойся», «Где ты?», «Говори медленнее».

Он вешает трубку и берет меня за руку. — Пошли. Нам нужно забрать её.