К следующей неделе я начинаю понимать, как обстоят дела на академическом фронте.

Курс английской словесности не так уж невыполним (моему профессору плевать, обоснованны ли мои суждения, ей важно лишь, чтобы я отстаивала их с пеной у рта). Психология оказалась не такой уж туманной, как я думала (в безумии человеческого поведения есть своя методика). Вычислительная биология — сущий пустяк (даже если вечно хмурый взгляд доктора Карлсена немного нервирует). И, наконец, немецкий. Многорукое болото-убийца, кишащее акулами, тарантулами и разумными сосисками-карривурст, готовыми меня растерзать.

— Разве нет каких-нибудь программ репетиторства для тех, кто... не особо одарен в плане языков? — спрашивает Барб во время нашего еженедельного созвона, выслушав мои тридцатиминутные излияния германофобской пропаганды.

— Ничего не вписывается в мой график. Мне стоило озаботиться помощью раньше.

Например, еще в утробе матери.

— Но, думаю, я справлюсь. За первое задание я получила два балла из десяти, за второе — три. Ура восходящему тренду.

— Уверена, что справишься, Скар.

После того как Барб ушла от папы, после эпической битвы, в которой она отвоевала опеку надо мной, когда наша жизнь стала только нашей, Барб перевезла нас в Сент-Луис. Там она правит отделением ортопедической хирургии, как самодержавное государство. Её работа невообразимо ответственна, оплачивается почти неприлично и поглощает столько времени, что одна из моих школьных учительниц подозревала, будто я беглянка и тайно живу одна.

Она, вне всяких сомнений, и есть причина, по которой я хочу стать врачом. Клише, знаю, но это не возникло на пустом месте. Меня всегда тянуло к науке, но только когда я начала делать уроки в кабинете Барб, я осознала, насколько достойна восхищения её работа. То, как она меняет жизни. Широту её знаний и глубину заботы.

— Почему доктор Мэдден или доктор Дэвис не могут заняться твоим пациентом? — ныла я когда-то, когда она сказала, что не сможет прийти на мои соревнования.

— Потому что, — она перешла на шепот, — доктор Мэдден — засра... анец, а доктор Дэвис настолько феерически некомпетентен, что я до сих пор не уверена, за кого он болеет: за пациента или за болезнь. Миссис Рейес мучается от боли уже очень долго. Она заслуживает того, чтобы её лечил кто-то не заурядный, кто примет её всерьез. Согласна?

Мне тогда было четырнадцать, и это звучало логично. Я не только гордилась тем, какая Барб крутая, но и сама не хотела ничего больше, чем стать незаурядным врачом, который будет принимать людей всерьез.

И вот она я. Грежу о печеночной недостаточности, лишь бы сбежать от подготовки к MCAT.

— Кстати, — говорит Барб, — я на днях видела тренера Кумара.

Я вздрагиваю. Мой школьный тренер.

— Как он?

— Хорошо. Передавал привет. Спрашивал о тебе.

— И ты соврала, сказав, что я двенадцатикратная чемпионка NCAA и надежда олимпийской сборной?

— Я подумывала об этом, но потом вспомнила, что такие вещи фиксируются в официальных отчетах. Ну, знаешь, в интернете. В одном клике от поиска в Google.

Я вздыхаю.

— Он в ужасе? Я позорю свой старый клуб?

— Что? Нет. Скарлетт, ты же не адвокат по уголовным делам на зарплате у фармацевтических магнатов. У тебя была тяжелая травма. Все за тебя болеют.

Жду не дождусь, когда снова их разочарую.

— Как там любовь всей моей жизни?

— На данный момент занята запланированным вылизыванием собственных гениталий.

— Важное дело.

— Погоди, кажется, она хочет с тобой поговорить.

Пипсквик — помесь хаски и мопса, которую когда-то выставили на Facebook Marketplace из-за «скверного характера» (клевета и наветы) и «неискоренимой привычки ездить на заднице» (которая так и не была искоренена), — воет о своей любви ко мне и пытается облизать моё лицо через экран мачехиного телефона. Я сюсюкаю с ней минут пятнадцать, после чего ухожу на тренировку.

Сейчас предсезонка, а значит — физподготовка. Оттачивание навыков. Отталкивания, входы в воду, положения тела, вращения, правки — часы в зале, в прыжковом бассейне, в качалке, а потом еще часы дома, на занятиях, в постели, под аккомпанемент ноющей тревоги в затылке: вдруг всех этих тренировок окажется мало.

Я хороший атлет. Я столько раз пересматривала записи своих прыжков, что знаю это наверняка. Мое тело, наконец, сильное и здоровое. Мой разум... Разум иногда меня ненавидит. Особенно когда я стою на вышке, в десяти метрах над всей своей остальной жизнью.

Потому что десять метров — это высоко. Люди не осознают, насколько, пока им не приходится преодолеть пятьдесят ступеней, чтобы взобраться на башню. Они доходят до верха, смотрят вниз и внезапно чувствуют тошноту в желудке. Это высота трехэтажного дома. Целый особняк, растянувшийся между тобой и водой. За эти десять метров может случиться многое — включая ускорение тела до пятидесяти километров в час и превращение воды в самую твердую яичную скорлупу во Вселенной.

На вышке расплата наступает мгновенно и безжалостно. Права на ошибку нет. Плохой прыжок — это не просто неуклюже и унизительно. Плохой прыжок — это конец карьеры. Плохой прыжок становится последним.

— Бассейн закрывается в восемь, но не торопись, Ванди! — кричит мне снизу тренер Сима.

Я улыбаюсь, прижимая ладони к шершавому краю, и медленно выхожу в стойку на руках. Плечи, пресс, бедра — всё ноет той приятной, зажатой болью, которая означает контроль. Я задерживаюсь в этом положении, вытянувшись в идеальную прямую линию, просто чтобы доказать себе: я на это способна. Во мне есть то, что нужно. Это облегчение — видеть мир в другом масштабе. Освобождающее чувство: какими ничтожными кажутся все остальные отсюда — маленькие и неважные.

— Никакой спешки! Я тут вовсе не умираю от скуки!

Я фыркаю и позволяю прыжку выплеснуться из меня: согнувшись. Пол-оборота. Сальто. Еще одно. Я вхожу в воду, оставив после себя лишь горстку пузырьков. Когда я выныриваю, тренер сидит на корточках у края.

— Ванди.

Я подтягиваюсь на локтях, хватаясь за плечо. Не болит. Не кровит. Всё на месте.

— Да?

— Вот это уровень NCAA.

Я выжимаю воду из косы.

— Проблема в том, что я просил тебя сделать не этот прыжок.

Я оглядываюсь. Куда я зашвырнула свою тряпку?

— Ванди. Посмотри на меня.

Я смотрю. Приходится.

— Ты можешь и дальше делать свои «прыжки для психологической поддержки», да. Но у нас есть другие проблемы, на которых нужно сосредоточиться.

Он стучит костяшками пальцев у меня между глаз, будто проверяет кокосы в магазине.

— Тебе нужно работать над тем, что здесь.

— Я знаю.

— Тогда делай, что я говорю, и не смей менять прыжок, когда стоишь там, наверху.

Он вздыхает и качает головой.

— Всё нормально, малая. У нас есть время. Иди переодевайся. Вы все сегодня идете ко мне.

Пикник. Ежегодная традиция тимбилдинга. Он подмигивает мне, и морщинки у его глаз множатся в десять раз.

— Нет лучше вечеринки, чем вечеринка у тренера Симы.

Трагическая правда. Потому что вечеринка у тренера Симы — это обязаловка.

Я иду в раздевалку, бросив последний взгляд на то, как близнецы вместе отрабатывают прыжок вперед в группировке на трамплине. Раньше я тоже занималась синхронными прыжками, еще в Сент-Луисе, но в команде Стэнфорда нас всего пятеро, и это делает меня «лишней». Белла и Бри выступают вместе (два атлета, которые одновременно исполняют один и тот же прыжок и при этом выглядят идентично? Судьи обожают это дерьмо). Пен и Виктория в паре уже три года, и у них всё отлично. Может, в следующем году придет новичок и встанет со мной в пару. А может, я умру в одиночестве в долине слез, прижимая к груди карточки с неправильными немецкими глаголами. Кто знает?

До Симы я еду с Викторией, которая всю дорогу просвещает меня по поводу недавно подтвержденного случая бубонной чумы у человека. Мы приезжаем последними и оказываемся единственными двумя неудачницами без «плюс один».

— Обожаю это демоверсию моих Дней благодарения на ближайшие пятьдесят лет, — ворчит она, нацепив улыбку и бросаясь обнимать миссис Симу.

Я болтаю с Лео, тринадцатилетним сыном тренера, который примерно так же неловок, как и я, пока он не делает вид, что вспомнил про не сделанные уроки, и не смывается в дом. Затем я отправляюсь на поиски чего-нибудь выпить — и врезаюсь в стену.

И под «стеной» я имею в виду Лукаса Блумквиста.

Если говорить о пловцах первого дивизиона, он не так уж сильно выделяется. Большинство из них высокие. Большинство мускулистые. Многие красавцы. Его пропорции — широкие плечи, длинные руки и торс, огромные кисти и стопы — буквально учебное пособие по анатомии. То есть: мои мысли затормозили вовсе не из-за его внешности.

— Прости.

Я физически не способна выдавить улыбку. Временный парез лицевого нерва. Впрочем, ничего страшного, потому что он тоже не улыбается. Его взгляд пригвоздил меня к месту.

— Без проблем.

У него приятный голос, глубокий и звучный. Знакомый, но лишь смутно, как реклама посреди подкаста: слышала раньше, но не вслушивалась. Должно быть, побочный эффект того, что последние два года он вращался на периферии моей жизни — бассейн, где тренируются пловцы, находится прямо напротив прыжкового сектора.

— Где ты это взял?

Я указываю на спортивный напиток, который в его руке выглядит до смешного крошечным. Он кивает в сторону переносного холодильника, который я и сама могла бы легко найти. Если бы не была идиоткой.

— Точно. Спасибо.

Лукас кивает, всего один раз. Мне интересно, пришел ли он с Пен, удалось ли им решить свои проблемы, но её нигде не видно. Мы с ним, по иронии судьбы, оба в джинсах и одинаковых серых футболках «Stanford Swimming and Diving» — с той лишь разницей, что он босиком. Почему он босиком на заднем дворе моего тренера? И почему он так на меня смотрит? Почему я смотрю в ответ?

Я не могу отвести взгляд, и, думаю, всё дело в его глазах. Они изучающие. Сосредоточенные. Внимательные. Сверхъестественно голубые. Где-то в Балтийском море треска проплывает через участок воды именно такого цвета, и...

Пен рассказала ему обо мне? Пен рассказала ему, что рассказала мне о нем? Поэтому Лукас выглядит таким... не знаю. Любопытным? Поглощенным? Каким-то таким.

— Что ты говорил о чемпионате Швеции, дорогой? — спрашивает миссис Сима.

Лукас поворачивается к ней, и я понимаю, что влезла прямо в середину их разговора. Или, скорее всего, её допроса. Я не раз бывала на его месте за эти годы, и это то еще удовольствие.

— Когда он будет?

— В следующем году. Через неделю после финалов NCAA.

— О боже мой. И тебе нужно там быть, чтобы пройти квалификацию на Олимпиаду в Мельбурне, верно?

— Не после чемпионата мира.

У него есть акцент, тот едва уловимый североевропейский налет. Я даже не уверена, на каких буквах он проявляется, но время от времени я его улавливаю.

— Ах да, в начале года. И ты там победил, так что ты официально едешь в Австралию в следующем году?

Он кивает с безразличием, будто статус олимпийца — это пустяк. Его лицо... эта челюсть заставляет меня думать о скалах для прыжков, а ямочка на подбородке — чистой воды голливудщина. Он мог бы быть Капитаном Америкой. Капитаном Швецией. Плевать.

— Это потрясающе, дорогой. Теперь будем надеяться, что Пенелопа тоже пройдет отбор. Она взяла бронзу на Панамериканских играх прошлым летом, но с таким количеством ошибок...

Типичный выпад миссис Симы. Она обожает намекать, что команда по прыжкам — это сборище бездарностей, хронически недостойных тренерского таланта её мужа. Я бы поспорила, но когда дело касается меня, не уверена, что она не права. У Лукаса, к счастью, таких сомнений нет.

— Она всё еще восстанавливалась после травмы.

— О, да. Да, конечно. — Нервный смешок. — Ну, всё равно. Ты-то выиграл все свои заплывы, не так ли?

Ответом ей служит неопределенное хмыканье.

— Бьюсь об заклад, твоя мать так тобой гордится.

Никакого ответа, но татуировки на коже Лукаса приходят в движение, будто он напряг мышцы. Может, его отношения с матерью такие же прекрасные и безоблачные, как мои с отцом?

— Она тоже будет в Мельбурне?

Лицо Лукаса напоминает каменного истукана с острова Пасхи.

— Представляю, как ей не терпится поболеть за тебя.

Внезапный тик на челюсти — кажется, он в одном вопросе от того, чтобы сорваться. Ну же, миссис Сима. Считай этого шведа.

— Будь это один из моих детей, я бы взяла всю нашу огромную семью...

— Кстати, Лукас, — перебиваю я, — Пен искала тебя минуту назад.

Его глаза впиваются в мои.

— Неужели.

Это не вопрос. Он знает, что я вру.

— Ага.

Лети, птичка. Будь свободен.

— Прошу прощения, — бросает он в сторону миссис Симы.

Я наливаю себе кокосового молока, но когда оборачиваюсь, чтобы убедиться, что он благополучно сбежал, его внимание снова приковано ко мне, и... Может, Пен и правда рассказала ему обо мне, и поэтому он так заинтересован? Хочет со мной поболтать? Излить душу? Найти того, кто посочувствует? Хочет разговора по душам, кинкер с кинкером?

Может, мне стать семейным психологом. Неплохая альтернатива меду. Глядишь, там и требование по иностранному языку отменят.

— Первая партия готова! — кричит тренер из зоны барбекю. — Налетайте!

Я ем куриный бургер медленно, молча, пока вокруг текут разговоры. Пен сидит напротив меня, в центре внимания, раздаривая смешные истории и флюиды тепла. Лукас сидит рядом, скрестив руки на груди, почти не говорит, редко улыбается. Похоже, он тихий и замкнутый парень. Вместе они до безумия, до неправдоподобия красивы. Я вовсе не считаю себя уродиной, но у меня были годы брекетов и постоянных высыпаний, которые до сих пор свежи в памяти. Эти двое, очевидно, всегда сияли. Трудно это переварить, честное слово.

Впервые всем в команде больше двадцати одного. Тренер раздает свое домашнее пиво, бормоча под нос, что это наш последний глоток алкоголя в этом сезоне. Я представляю, как он варил и сбраживал его в той самой ванне, где Лео познал радости мастурбации, и решаю воздержаться. Лукас и Виктория, которые приехали на машинах, останавливаются после первой бутылки. Близнецы выпивают по две и комментируют, насколько это пиво крепче обычного. Пен... не знаю. Может, она и сама не знает. Смеется она громковато, но по-прежнему очаровательна.

После ужина я перебираюсь во внутренний дворик с Бри, Беллой, Девином и Дейлом, где изо всех сил стараюсь не показывать, как меня выносит тот факт, что два монозиготных близнеца встречаются с другой парой монозиготных близнецов.

Это было спланировано? Как они познакомились? Одна пара нашла любовь, а потом заставила вторую вступить в отношения? Там замешаны кинки? И почему я, черт возьми, так любопытствую по поводу чужой частной жизни? Смело для той, кому нравится быть связанной, как сетка с лаймами. Настоящее облегчение, когда Пен подходит, чтобы «украсть Ванди на секунду», и шепчет мне:

— Странновато, да? Близнецы встречаются с близнецами?

— Я думала о том же самом, и мне было так неловко.

— Знаю, мне тоже.

— Вообще неприлично, что мне это пришло в голову, но если у каждой пары родится ребенок...

— То они будут генетическими братьями!

— О боже, да!

Мы даем друг другу «пять», будто расшифровали геном человека, и оказываемся за домом, возле качелей, которые тренер, должно быть, установил, когда дети были маленькими.

— Всё в порядке? — спрашиваю я, когда мы садимся.

Я немного раскачиваюсь, проверяя конструкцию на прочность.

— Ага. — Она хихикает. Глаза у неё стеклянные. — Просто тренерское «туалетное» пиво дало мне в голову. Мне нужно было немного тишины. Ты выглядела так, будто тебе тоже.

А когда мне не нужно?

— Хочешь, я найду Лукаса и попрошу его отвезти тебя домой?

— Боже, отличная идея.

Я собираюсь встать, но она меня останавливает. Тыкает в телефон.

— Я просто напишу ему. Он пришел только потому, что я уже сказала тренеру, что он будет.

— О. Так вы в итоге...

— Расстались? Ага. Свободна как птица.

Слова у неё немного заплетаются. Счастливой она не выглядит.

— Хочешь... ну, поговорить об этом?

Я не уверена, что справлюсь с такой ролью, но мысль о том, что Пен хочет мне довериться, разливается в груди приятным теплом. Из-за травмы и неспособности перестать пахать, пока не достигну совершенства (то есть никогда), у меня почти не появилось друзей в колледже. Да и раньше тоже.

— Хочу ли я? — Нервный, натянутый смешок. Затем её взгляд замирает где-то за моей спиной, и она повторяет громче: — Хочу ли я?

Я оборачиваюсь. К нам идет Лукас, и первая моя мысль: ему не нужно было сюда идти. Я сама собиралась доставить ему Пен. К его машине. Но его босоногая походка тверда. Солнце окружает его короткие волосы пушистым ореолом, когда он спрашивает:

— Отвезти тебя домой?

Пен смотрит на него с любовью долгое, тягучее мгновение — так долго, что я начинаю сомневаться, не пьянее ли она, чем мне показалось.

— Ванди, ты ведь официально не знакома с моим бывшим парнем, верно?

И тут возникает моя вторая мысль: это явно тяжелое расставание, болезненный процесс, который еще не завершен. И я не хочу в этом участвовать.

— Знакома. — Бесстрастный взгляд Лукаса перемещается на меня. — Во время её ознакомительного визита.

Не помню такого, но всё равно киваю, радуясь, что не встала пожать ему руку.

— О, круто. — Она жмет плечами. — Да, Люк, отвези меня до...

Пен внезапно замолкает, её вздох переходит в улыбку настолько маниакальную, что по затылку пробегает холодок.

— О боже мой, ребят. Мне только что пришла в голову лучшая идея во Вселенной!

Она переводит взгляд на Лукаса, на меня, снова на Лукаса. Сейчас она предложит какую-нибудь дичь, которая кажется здравой только пьяному. Поедем в Тако Белл. Позвоним и разыграем школьных учителей. Сбреем брови. Я отчаянно ищу способ вежливо отговорить её от караоке — и замираю.

Потому что на самом деле Пен говорит:

— Вам двоим нужно переспать!