— Ну ты и влипла, — говорит Марьям в первую же неделю занятий.

Всё, о чем я могу думать сквозь жужжащее в ушах отчаяние — это то, что я заслуживаю больше сострадания от своей соседки. Я помогала ей оттирать пятна крови с бесчисленных борцовских трико — неужели я не заработала хотя бы на капельку тактичности?

— Я на четверть немка, — возражаю я. — Моя мать там родилась. У меня должно быть к этому призвание.

— Твоя мать умерла, когда тебе было два года, Ванди. А мачеха, которая тебя вырастила, из богом забытой дыры в Миссисипи.

Жестоко. Но справедливо.

— Мой генетический код...

— Твой генетический код ничего не гарантирует и зачет по немецкому за тебя не получит, — отрезает она с презрением человека, выросшего в двуязычной среде.

Не помню, какая часть мозга отвечает за изучение языков, но у Марьям она работает как новенькая турбина. Отличный источник возобновляемой энергии, способный питать небольшую европейскую страну.

— У меня нет к этому способностей, — ною я.

Да и с какой стати? Глупо, что в медицинских школах требуют знание иностранного языка.

— Ничего не глупо. А если ты решишь пойти во «Врачи без границ»? Твоя способность спасти жизнь будет зависеть от того, знаешь ли ты, какого рода слово «скальпель».

Я чешу шею.

— Die skalpellen?

— Бам, пациент мертв. Ты облажалась, подруга.

И не без помощи моего куратора. «Сначала пройди подготовительные курсы, — сказал он. — Тебе понадобятся знания, чтобы сдать вступительный тест в медблок. Это правильный шаг».

И я послушала. Потому что всегда хотела быть на коне. Потому что я студентка-спортсменка, и мое расписание — это нечто среднее между башней «Дженга» и уроком по шибари. Спонтанность? Только если она заранее внесена в график. В день окончания школы я составила план на пятнадцать лет вперед и намеревалась его придерживаться: как минимум один титул NCAA, медицинская школа, ортопедия, помолвка, брак и обязательное счастье.

Конечно, я сама всё испортила, впихнув химию и биологию в первые два года обучения — и не подумав о том, что естественные науки никогда не были моей сильной стороной.

Наступает третий курс, и мой средний балл дрожит от страха. Психология до ужаса расплывчата. Немецкий дательный падеж преследует меня в кошмарах. Сочинение по английскому требует убедительных аргументов на скользкие темы: поэзия, этика борьбы с вредителями, сроки полномочий чиновников... существуют ли люди, когда мы их не видим?

Раньше я была отличницей. Раньше я всё контролировала. Раньше я жила в погоне за превосходством. А сейчас я просто пытаюсь избежать катастрофы. Было бы чудесно, если бы я могла перестать постоянно подводить окружающих.

— Переключись на другой язык, — предлагает Марьям, будто я еще не изучила все пути к отступлению.

— Не могу. Расписание как черепичная крыша — всё идет внахлест.

Утренние тренировки. Дневные практики. Миллион других дел, на которые меня подписал Стэнфорд. И это должен быть год, когда я реализую свой спортивный потенциал. Если он у меня еще остался. Если он вообще когда-либо был.

Там, в средней школе в глухомани Миссури (я перестала поправлять Марьям), полдесятка тренеров первого дивизиона агрессивно толкались локтями, заманивая меня к себе. Еще бы: бывший юниор-олимпиец, член национальной сборной, призер чемпионата мира. Топовый новобранец. С шести лет каждый тренер пускал мне пыль в глаза: «Ты отлично справляешься, Ванди. Ты добьешься успеха. Ты наше будущее». Я купалась в этой лести, как блаженная полевка — пока не поступила в колледж, где меня быстро привели в чувство.

На самом деле я едва стояла на ногах.

Мой мозг, должно быть, решил сделать мне одолжение: у меня нет воспоминаний о тех тридцати секундах, что изменили мою жизнь. К счастью, всё записано на пленку — это произошло в финале NCAA. Запись даже идет с комментариями.

— А это Скарлетт Вандермеер из Стэнфорда, бронзовый призер Юниорской Олимпиады. Определенно, открытие сезона, она на грани нового рекорда на вышке. Была... до этого прыжка.

— Да, она пыталась выполнить внутренний прыжок в два с половиной сальто согнувшись. Утром на квалификации она сделала его безупречно, получив восьмерки и девятки. Но на этот раз что-то пошло не так при отталкивании.

Всегда подводят те, кому доверяешь больше всего.

— Да, прыжок явно не удался — судьи поставят нули. Но она к тому же вошла в воду под неправильным углом. Будем надеяться, она не пострадала.

На что мое тело ответило: «К черту надежду».

Это смешно в каком-то запредельно несмешном смысле. Я ясно помню ярость — на воду, на себя, на свое тело, — но совершенно не помню боли. Девушка на видео, которая хромает прочь от бассейна — это двойник, укравший мою оболочку. Длинная коса, мокрая на красном купальнике, принадлежит самозванке. Ямочки, когда она поджимает губы? Поразительное сходство. И почему щербинка между передними зубами точь-в-точь как моя? Камера безжалостно следует за ее шаткой походкой, пока тренер Сима с помощниками бегут на помощь.

— Ванди, ты в порядке?

Ответ не разобрать, но тренер любит пересказывать, как девчонка ответила: «Да, но мне понадобится адвил перед следующим прыжком».

Оказывается, она была права. Ей действительно понадобился адвил. И операции. И реабилитация. Окончательный список?

Сотрясение мозга. Разрыв барабанной перепонки. Вывих шеи. Разрыв суставной губы левого плеча. Ушиб легкого. Растяжение запястья и лодыжки.

Тяжелый, вязкий ком застревает в груди каждый раз, когда я смотрю это видео и представляю, через что ей пришлось пройти — пока не вспоминаю, что эта девушка и есть я.

В приложениях для знакомств каждый второй парень спрашивает: «Прыжки в воду — это почти то же самое, что плавание, верно?». Нет. Как и бокс или хоккей, это контактный вид спорта. Каждый раз, когда мы входим в воду, удар сотрясает скелет, мышцы и внутренние органы.

— Тебе нужно подготовиться к тому, что ты, возможно, не сможешь больше прыгать, — сказала мне Барб перед операцией.

Трудно списывать слова мачехи на пессимизм, когда она — блестящий хирург-ортопед.

— Мы просто хотим, чтобы плечо полностью восстановило подвижность.

— Я знаю, — ответила я и разрыдалась как ребенок. Сначала у нее на плече, потом одна в постели.

Но Барб перестраховалась, и мне повезло. Восстановление оказалось возможным. Я взяла академический отпуск на втором курсе. Отдыхала. Лечилась. Сидела на противовоспалительной диете. Вкалывала на ЛФК и растяжках так же рьяно, как монахиня на ночной молитве. Я визуализировала прыжки, лелеяла свою боль и всё равно приходила на тренировки. Наблюдала, как тренируется команда, вдыхала хлорку, глядя на мерцающую синеву бассейна — такую близкую, но недосягаемую.

Два месяца назад мне разрешили вернуться. И это было...

— Кажется, у меня есть идея, как решить твою проблему с языком.

Я подозрительно смотрю на Марьям. Но всё же подаюсь вперед — сама надежда и внимание.

— Ты предложишь мне принять ванну с кислотой?

— Выслушай меня: Латынь 201.

Я вскакиваю.

— Мне пора.

— Подумай, как это поможет, когда «Врачи без границ» отправят тебя в Древний Рим!

Я хлопаю дверью и ухожу на тренировку на сорок минут раньше — лишь бы не придушить соседку.

Нас поселили вместе на первом курсе, и, несмотря на злобность Марьям и мою привычку не менять вовремя рулоны туалетной бумаги, мы почему-то прикипели друг к другу. В прошлом году мы добровольно (кажется?) съехались в квартиру вне кампуса и только что добровольно (наверное?) продлили аренду еще на два года. Правда в том, что жить вместе нам просто и это почти не требует эмоциональных затрат. А для такой, как я — помешанной на контроле перфекционистки — Марьям просто подарок.

Сомнительный, но я его принимаю.

Аквацентр Эйвери — лучшее место из всех, где я тренировалась. Открытое небо, четыре бассейна, вышка. Здесь тренируются все водные команды Стэнфорда. В женской раздевалке сейчас блаженная тишина. Редкий момент: пловцы уже ушли, прыгуны еще не подтянулись. Ватерполистов недавно сослали в другое здание, о чем многие до сих пор вспоминают со слезами благодарности.

Я надеваю купальник, натягиваю сверху футболку и шорты. Завожу будильник и сажусь на неудобную скамью, обдумывая свой жизненный выбор. Ровно через десять минут телефон вибрирует. Я встаю, так и не обретя ни ясности, ни покоя. Иду в прачечную за полотенцем и слышу знакомый голос.

—...всё не так, — говорит Пенелопа.

Она стоит в коридоре в паре метров от меня, но не замечает.

— Совсем не так, — продолжает она. В голосе слышны слезы. Я помню этот тон — она так звучала в Юте, когда завалила прыжок и скатилась с первого места на девятое. — Нам это не подходит.

Ответ тише и глубже. Лукас Блумквист стоит перед ней — полуголый, руки скрещены на груди, очки на шее, в пальцах болтается шапочка. Он явно только из воды, с него еще капает. Трудно понять выражение его лица: то ли он злится, то ли это просто обычная суровость шведа. Я не слышу, что он говорит, но это и не важно — Пен его перебивает.

—...в этом нет смысла, если...

Снова низкий, рокочущий ответ. Я отступаю. Это не мой разговор. Не так уж мне и нужно это полотенце.

— Так будет лучше, — Пен наклоняется ближе. — Ты сам это знаешь.

Блумквист глубоко вздыхает. Плечи расправляются, делая его еще выше. Я вижу, как напряглась его челюсть, как дернулась голова, как перекатились мышцы на руках.

Угрожающий. Опасный. Страшный. Вот он какой. Рядом с ним Пен кажется крошечной и беззащитной. Мой мозг мгновенно переключается.

Плевать, мое это дело или нет. Я выхожу вперед, сверля Блумквиста взглядом. Пальцы дрожат, так что я сжимаю их в кулаки. Он раза в четыре сильнее нас с Пен вместе взятых, и это явно паршивая затея, но я спрашиваю:

— Пен, всё в порядке?