Суббота выдалась отличной — хотя бы потому, что у меня не было никаких планов.

После обеда с Пен я иду домой, торчу в душе до тех пор, пока кожа и волосы не забывают, что родились в хлорном бассейне, а затем разгребаю стирку и задания. Герр Карл-Хайнц — пусть обе стороны его подушки всегда будут прохладными, а любимый фанфик обновляется каждую ночь. На прошлой неделе я выходила из его кабинета с ощущением, что я в полной заднице, но хотя бы не одинока в этом.

Посмотрите на меня. Признаю свои недостатки. Принимаю помощь.

— Это сложно даже для носителей языка, — сказал он мне. — Ты ведь технарь, верно? Попробуй взглянуть на правила как на базовые законы биологии. Иногда их нужно просто принять. И я могу тебе помочь.

Мне удалось не разрыдаться от глубинных экзистенциальных смыслов его слов, но я сделала мысленную пометку на будущее: «Крайне восприимчива к вдохновляющим речам. В секты НЕ вступать».

Я читаю тексты к семинару доктора Карлсен. Заканчиваю эссе по английскому, раздув свое мнение о том, что учителям нужно платить больше, из краткого «да потому что это очевидно» до полувменяемой аргументации на несколько страниц. С трудом продираюсь сквозь упражнения по визуализации. К вечеру я решаю наградить себя работой над проектом по биологии.

Звучит до ужаса задротски, но мне и впрямь не хочется заниматься ничем другим. Было бы здорово, если бы Лукас написал, но он явно всю неделю разгребал завалы в команде. Да и в любом случае, последние полтора года моя сексуальная жизнь была в спячке. Я могу подождать еще несколько дней… чего бы там ни было дальше.

Зак сдержал обещание: мой студенческий билет дает доступ в пустующую лабораторию доктора Смит. Доктор Смит нравится мне всё больше — судя по всему, никто из её аспирантов не считает нужным фанатично махать пипеткой во второй половине субботы. Я прохожу мимо столов, вспоминая то самое чувство «лабы» — мою любимую часть органической химии. Работа с реагентами. Хроматография. Синтез аспирина. Соблюдаешь протокол — и смотришь, что получится. Мне не терпится стать таким же крутым и меняющим жизни врачом, как Барб, но я надеюсь, что смогу заниматься и исследованиями. Наблюдать за тем, как что-то взрывается или кристаллизуется, мне не надоест никогда.

В глубине лаборатории я нахожу компьютер, о котором говорил Зак. Прежде чем я успеваю его включить, сзади раздается шорох. Я резко оборачиваюсь.

Лукас сидит на табурете в конце стола. Впервые он выглядит так, будто не идет с тренировки, не собирается на неё и не находится на ней прямо сейчас. Волосы, выгоревшие от хлорки, аккуратно уложены. Никаких следов от очков вокруг глаз. Джинсы и темное поло без единого логотипа Стэнфорда.

Это… сбивает с толку. Он атлет, и почти всё наше общение так или иначе вращалось вокруг этого. Но он еще и человек со своими интересами, хобби и жизнью, о которой я знаю так мало.

И всё же я чувствую, как губы сами расплываются в улыбке. — Привет?

— Привет.

— Откуда ты… ты зашел следом за мной?

Он качает головой.

— Эм, ладно. Я здесь, чтобы…

Я указываю на компьютер за спиной.

— Забрать снимки для базы данных?

Я киваю. Он поднимает левую руку, зажав флешку между большим и указательным пальцами.

— А. Отлично. Нам нужно будет…

— Сменить ориентацию снимков.

— И…

— Изменить их размер.

Он договаривает за меня без спешки, будто заканчивать мои мысли для него — самое естественное дело. Мы молча изучаем друг друга. Это похоже на поединок, и когда я первой не выдерживаю и улыбаюсь, то понимаю: он победил.

— Пожалуй, Пен в чем-то права, — замечаю я.

— Уверен, она права во многом, — отзывается Лукас. — Но о чем именно речь?

— Ты и правда немного… подавляешь.

Он негромко, вкрадчиво смеется. — Всего лишь немного?

— Возможно, она преуменьшила. Чтобы я не сбежала.

— Значит, из неё вышел отличный помощник.

— Похоже на то.

«Почему она считает тебя холодным? Почему я не могу сопоставить того Лукаса, о котором говорит она, с тем, которого знаю я?» — я не задаю ни одного из этих вопросов. Вместо этого я медленно подхожу к нему, оглядывая лабораторию. Здесь так просторно. И мы совсем одни. — Что ты собирался делать с флешкой?

— Проверь телефон.

Я достаю его из кармана и вижу сообщение, пришедшее пару минут назад.

ЛУКАС: Свободна?

Я улыбаюсь. — Всё закончилось? Я про твои обязанности по эмоциональной поддержке.

— Надеюсь. Кайл и Нейт взяли на себя пару встреч сегодня.

Точно. Его сокапитаны. Я подхожу ближе и замираю, заметив фотографию, приколотую магнитом к верхней полке стола. — Это ты?

Он прослеживает за моим взглядом к мальчишке с растрепанными волосами. На фото еще трое мужчин, все высокие и крепкие, обнимают друг друга за плечи. — Да.

— А остальные?

— Мои братья.

Я приподнимаюсь на цыпочках, чтобы рассмотреть получше. Братья Лукаса очень похожи на него ростом, телосложением и чертами лица, за редким исключением. Темные длинные волосы. У кого-то светлая борода. Лицо округлее, губа полнее. Глубокие складки у мощного носа.

Безусловно, он самый красивый из них. Безусловно, я предвзята.

— У тебя их трое?

— Ага.

— Все старшие?

— Намного.

— Насколько?

— Ян, второй с конца, родился за одиннадцать лет до меня. Я был… сюрпризом.

— Вы ладите? Ты скучаешь по ним?

Не знаю, почему мне так хочется жадно ловить каждую кроху информации о нем. Но он, кажется, не против.

— Они классные. И бесячие, хотя тут по-разному. С Яном мы ближе всего — именно он привел меня в плавание. Мы часто путешествуем вместе. Оскар, самый старший, до сих пор думает, что я несовершеннолетний. Устанавливает мне комендантский час, когда я ночую у него. Но дети у него милые, так что я его прощаю. А Лейф… Лейф однажды убедил меня, что я болен голландской болезнью вязов.

Он качает головой, видя, как я смеюсь.

— Я скучаю по ним, но, когда мы вместе, иногда всерьез подумываю о насилии.

— Разве не в этом суть братских отношений?

Хотя мне-то откуда знать.

— А как так вышло, что у тебя собственный стол, хотя ты еще студент?

— Я давно работаю с Олив. К тому же она только недавно открыла свою лабораторию, так что аспирантов у неё пока немного.

— Собираешься работать с ней после выпуска?

Меня озаряет догадка.

— Ты подал документы в медшколу Стэнфорда?

Он кивает. — Надеюсь остаться здесь.

— Собеседование уже было?

Снова кивок. Впрочем, для олимпийского медалиста с высокими баллами и опытом в вычислительной биологии это лишь формальность. Слава богу, я не знаю его средний балл, иначе мне пришлось бы залпом выпить бутылку ртути.

— Когда?

— Еще в августе.

— Ты был в костюме?

— И в ебаном галстуке.

Я смеюсь, и ему это, кажется, нравится.

— Выяснить, что надеть, оказалось сложнее, чем втиснуться в гидрокостюм.

— О-о-о. Тебе помогал тренер?

Он сдерживает улыбку. — Как много злорадства от человека, которому предстоит то же самое — только на каблуках.

— Во-первых, это не злорадство, а мягкое хихиканье. Во-вторых… как всё прошло?

— Не знаю.

Он замечает мой скептический взгляд и шевелит плечами.

— Переживать бессмысленно. Либо я поступлю, либо нет.

Хотела бы я относиться так же спокойно к… да к чему угодно вообще. — И если останешься, продолжишь работать с доктором Смит?

— Если она меня не выставит. Мне нравится её стиль. Она не стоит над душой, но всегда в курсе дела. Доверяет нам выполнять работу.

— И я готова поспорить, что ты терпеть не можешь, когда тобой помыкают.

— Ты даже не представляешь.

Он склоняет голову и изучает меня.

— Думаю, ты тоже. В лаборатории.

Подтекст — «но не везде» — звучит оглушительно, но погружает нас в теплую полосу тишины. А после этого…

Я не совсем понимаю, как это происходит. Может, это он притягивает меня к себе, заставляя встать между его разведенных бедер. Может, я сама шагаю к нему. Я знаю лишь то, что я в его руках, мое лицо уткнулось в его плечо, а его ладонь широко лежит на моей пояснице, нежно поглаживая кожу над краем штанов.

Он вдыхает глубоко, намеренно — будто ищет что-то уже знакомое, возвращаясь на пройденную тропу. Его кожа пахнет сандалом. Солнцем. Травой. И едва уловимым следом хлорки. «Где ты был сегодня? Что ты делал?»

— Ты прочитала список? — спрашивает он мне прямо в ухо.

Я киваю, прижимаясь к его груди. Его ладонь скользит вверх, к основанию шеи — тяжелое, горячее прикосновение — пока его большой палец не находит пульс на моей шее и не начинает поглаживать его. — Хорошая девочка.

Я закрываю глаза. Растворяюсь в этом чувстве удовлетворения от того, что сделала что-то правильно. Простое удовольствие от того, что ты кому-то угодила.

Может, со мной что-то не так. Может, я жертва сексистских установок, которые общество вбило мне в голову. Если похвала парня, которого я едва знаю, так быстро меня заводит, значит, я впитала то самое патриархальное дерьмо, которое презираю за пределами спальни. А может, я просто такая, какая есть, и мне пора перестать себя грызть.

— Хочешь что-нибудь сказать по этому поводу?

Я всерьез задумываюсь, но всё именно так, как сказал Лукас: нет ничего, чего хотел бы он, чего я не хотела бы еще сильнее.

— Ты можешь просто…

Я высвобождаю руки и обвиваю его талию. Пожалуй, это самые интимные объятия в моей жизни.

— Просто что?

Я сглатываю. — Я просто хочу, чтобы мне говорили, что делать. Хотя бы раз.

Его пальцы скользят в волосах у моего виска. Он запрокидывает мою голову. Ловит мой взгляд. — И ты сделаешь то, что я попрошу?

Я поспешно киваю, чувствуя, как меняется атмосфера в лаборатории, как внутри разливается пустой жар. Новые «мы». Это не те люди, что обсуждают поступление в медшколу, нейросети или машут друг другу через бассейн. Это всё еще мы, но в другой тональности.

Там, снаружи, нас мало что связывает. Здесь — мы идеальны друг для друга.

— Я могу доверять тебе? Ты скажешь «стоп», если захочешь, чтобы я остановился? — спрашивает он.

Я снова киваю.

— Скарлетт.

Я точно знаю, чего он ждет. — Ты можешь мне доверять. Я скажу «стоп», если захочу, чтобы ты остановился.

Я сглатываю. Всё мое тело — сплошное марево возбуждения и жгучей покорности. — В остальном…

В уголках его глаз собираются морщинки — он улыбается. — Очень мило с твоей стороны.

Он дарит мне легкий, сладкий поцелуй. — В таком случае, я хочу, чтобы ты опустилась на колени и взяла мой член.

Мелькает шальная мысль: может, Лукас меня проверяет? «Она серьезно? Как далеко она готова зайти?» Но мысль тут же исчезает, потому что сейчас важно только одно.

Он попросил меня что-то сделать. И я не могу представить ничего лучше, чем выполнить его указание.

Я опускаюсь между его ног, упираясь голыми коленями в перекладину табурета, пока не оказываюсь на идеальной высоте. Я тянусь к ширинке его джинсов, но он останавливает меня, накрывая мои ладони своей, когда я только берусь за пуговицу. Я замираю — я уже что-то делаю не так — но он приподнимает мой подбородок и убирает волосы с лица, чтобы не спеша рассмотреть меня. Спустя несколько секунд он шепчет: — Ты красавица, Скарлетт.

Это не звучит как пустые слова. Скорее как то, что он очень хотел мне сообщить. Я улыбаюсь, и когда он отпускает мои руки, возвращаюсь к делу. Одна пуговица за другой, звук расстегивающейся ткани кажется оглушительным в тишине лаборатории.

Его размер меня ничуть не удивляет. Он уже полностью возбужден, от него пахнет мылом, душем и кожей. Я возбуждена так, как никогда в жизни. Шов шорт врезается в клитор, и это приятно — правда, очень приятно — но сейчас это не имеет значения.

Это единственный момент в моей жизни, который не про меня.

Лукас обхватывает мое лицо ладонью, нажимая большим пальцем на уголок рта. — Всё еще согласна?

Еще один поспешный кивок. Правда в том, что я не хочу, чтобы он заботился о моем комфорте. Я хочу освободиться от этого. Я хочу, чтобы он…

— Ты просто хочешь, чтобы тебе точно говорили, что делать, верно? — тихо произносит он с легкой улыбкой. Потому что он действительно понимает. — Прямо сейчас ты хочешь быть просто ртом, да?

Я с трудом проглатываю ком в горле. — Кажется, да.

Его большой палец проскальзывает мне в рот — крупный, пробующий. Он подается вперед для поцелуя, в котором участвуют только языки; его язык встречается с моим там, где его палец приоткрывает мой рот. Это грязно и так хорошо, что мысли просто выметает из головы.

— Мы это устроим, Скарлетт.

Он выпрямляется. Когда он смотрит на меня сверху вниз, я думаю о нордических божествах и предписаниях свыше. — Открывайся.

Лукас берет контроль на себя, и я мало что могу с этим поделать. Он берет основание своего напряженного члена, прижимает его к моему рту, проводит головкой по губам. Он рычит, когда начинает входить в меня — на дюйм, на второй, и…

— Ох, блять.

Его ладонь сжимает мою челюсть, направляя каждое движение. Всё, что я могу — это оставаться открытой и мягкой для него. — Мне нужна минута, чтобы…

Он выходит. Снова стон. Глубокий вдох. Он нежно, ласково гладит меня по щеке, будто его член не капает смазкой мне на губы. — Я научу тебя, как мне нравится. Ты ведь хочешь научиться?

Это цель всей моей жизни. Через час это будет не так, и двадцать минут назад я об этом не догадывалась, но сейчас — я не хочу ничего сильнее этого. К черту прыжки, к черту медшколу, к черту роль полезного члена общества. — Пожалуйста.

Он выдыхает какое-то ругательство. Я готова сделать всё, что он попросит, но он колеблется. Секунду убирает темные пряди с моей щеки; его прикосновение доброе, почти благоговейное. — Ты такая… блять…

— Какая? — спрашиваю я. Мои губы касаются его кожи. Он выдыхает.

— Я даже не знаю.

В его глазах пляшут искорки, но голос охрипший и голодный. А затем его пальцы вплетаются в мои волосы, и я начинаю сосать в ровном ритме, который он задает сам. Скорость и глубина — только его выбор. Короткий момент привыкания к его размеру, к тому, как его руки отдают команды, к тому, как легко было бы им подавиться.

— Смотри на меня, Скарлетт.

В голове — легкое, мягкое пространство. Белье такое мокрое, что его придется отдирать от кожи. Это всё, о чем я просила. Может, не вслух, но вряд ли я смогу объяснить, какое удовольствие мне доставляет узнавать, что ему нравится.

Но Лукас понимает. Его взгляд мечется между моими губами и глазами — он понимает всё, что здесь происходит. — У тебя так хорошо получается.

Его акцент становится сильнее, таким же тяжелым, как скольжение его члена по моему языку. — Я много об этом думал, и картинка была классной, но, Иисусе…

Один палец очерчивает мою щеку изнутри, там, где он упирается в нее моим ртом. Он бормочет что-то по-шведски — хрипло, яростно и определенно очень грязно; в этом отчаянии языковой барьер просто рассыпается. — Тебе же это нравится, да?

Он ослабляет хватку ровно настолько, чтобы я могла ответить. — Да.

Его бедра под моими руками напрягаются, будто он хотел услышать это так же сильно, как я — сказать.

Челюсть немного ноет, но я почти не чувствую этого, когда он произносит: — Это хорошо. Потому что ты выглядишь потрясающе с моим членом во рту.

Он снова толкается в меня, и, возможно, это мое истинное призвание, потому что теперь он грубее, толчки глубже и уже не такие сдержанные. Он слишком крупный, чтобы вытворять что-то порнографическое, но он готов пробовать, и позволяет мне делать то же самое. Головка упирается в мою щеку, затем продвигается дальше, пытаясь нащупать путь к горлу.

— Не волнуйся, мы… ох, бля… мы над этим поработаем. Ты молодец. Тебе так хорошо со мной, — подбадривает он меня, когда мне не хватает опыта, чтобы полностью расслабиться. Он говорит так, будто именно этого и хотел.

Моих стараний.

И я стараюсь. Легкий толчок навстречу, будто я могу вместить его в себя одной силой воли — и это, должно быть, застает его врасплох. Снова шведские слова, его рука на моем затылке подрагивает, он на грани.

— Блять, Скарлетт…

На секунду я уверена, что он будет смотреть мне в глаза до конца. Но за миг до того, как оргазм накрывает его, он зажмуривается, запрокидывает голову, и этот его потерянный вид заставляет меня застонать, не выпуская его из рта. Он сжимает мое лицо с двух сторон, и я верю, что в какой-то вселенной я могла бы кончить только от этого — от того, как сильно ему нравится, от осознания, что я сделала это для него. Легкость от того, что я в своем теле, а не в своей голове.

Я стараюсь сглатывать, работаю мышцами, но его слишком много, поза неудобная, и Лукасу приходится большим пальцем втирать остатки семени мне в рот. Он делает это медленно, терпеливо и тщательно; у него стеклянный взгляд и покрасневшие веснушки, и каждый раз, когда я посасываю подушечку его пальца, он издает тихие стоны и что-то на чужом языке, что звучит просто идеально.

Я взвинчена. Я парю. Я горю. Он поднимает меня так, будто я вешу меньше перышка, и усаживает на край лабораторного стола. Я почти — почти — осознаю, что происходит вокруг: резкие химические запахи лаборатории, стальные бицепсы Лукаса вокруг меня, его тяжелое дыхание.

Я когда-то читала, что лучшие спринтеры не делают ни одного вдоха за весь заплыв. Что-то там про неэффективность поворотов головы и про то, что кислород всё равно не успевает дойти до мышц. Они двадцать секунд работают в анаэробном режиме, а значит, объем их легких — это просто произведение искусства.

И Лукас, самый быстрый человек, когда-либо проплывавший пятьдесят метров, сейчас тяжело дышит мне в шею, будто во всей вселенной не осталось воздуха, чтобы его наполнить. Ему требуется время, чтобы прийти в себя, прежде чем он снова обхватывает мой затылок и целует — почти непристойно глубоко.

Он всё еще возбужден и прижат к моему животу. Мои руки зажаты между нашими телами, будто он хочет вплавить меня в себя. — Ты умница, Скарлетт.

Голос у него дрожащий, но уверенный. Он медленно возвращает контроль над собой. Его пальцы скользят по моим бокам, спускаются к бедрам и… штанины шорт задраны так высоко, что ему ничего не стоит провести рукой под тканью и коснуться резинки моих хлопковых трусиков.

Я ахаю. Он улыбается.

— А знаешь, что получают хорошие девочки?

Его большой палец — тот самый, что мгновение назад был у меня во рту — слегка касается клитора через промокшую ткань. Я так опухла, я так чувствительна, что мой всхлип эхом разносится по лаборатории.

— Ты совсем мокрая, Скарлетт. Да?

Я прячу стон у него на шее, но он отстраняет меня, заставляя встретиться взглядом. Знаю, что мое лицо в красных пятнах. Я чувствовала, как слезы катились из уголков глаз, когда он кончал. Я смущена до смерти. И я дрожу от желания.

И он это знает.

— Ты была так хороша. Ты заслужила кончить. Я бы с удовольствием довел тебя. Я бы заплатил немало денег за то, чтобы сделать тебе куни. Хотя ты, наверное, кончишь и просто от этого.

Еще одно медленное поглаживание, на этот раз по мокрому шву белья. Я подаюсь вперед, скулю, впиваюсь зубами в твердые мышцы его спины, но он не против. Его ладонь придерживает мой затылок, прижимая меня к его коже. — Проблема в том, что я не уверен, достаточно ли сильно ты этого хочешь.

Я зажмуриваюсь и едва — едва — сдерживаюсь, чтобы не начать умолять. Не уверена, что я уже заслужила право на это.

— Идем.

Он стаскивает меня со стола. Поправляет шорты. Расправляет майку, на секунду задержавшись, чтобы провести пальцем по моему твердому соску, который выпирает сквозь хлопок. Когда мое дыхание сбивается, он целует меня в щеку. — Такая сладкая, — шепчет он, а затем добавляет: — Пошли.

— Куда… — мне приходится откашляться. — Куда мы идем?

Он улыбается и достает флешку из кармана. — Ты забыла? У нас вообще-то проект.

Ноги у меня как у новорожденного олененка — я иду по главному кампусу, и меня шатает сильнее, чем после недели гриппа. Свежий воздух не особо помогает разогнать туман в голове или унять пульсацию между ног.

Я задираю подбородок, стараясь выглядеть так, будто не перевариваю до сих пор все детали того, что только что произошло. Будто это не было чем-то вроде религиозного, определяющего всё существование опыта.

«Сцены» — вот как люди называют то, что мы делали. Островки времени, в которых происходит обмен властью. У них есть начало и конец. Их можно прервать стоп-словом. Их можно структурировать и формализовать так, как того хотят участники — в моем случае не слишком сильно, по крайней мере, пока. Слова вроде «дом» и «саб» кажутся какими-то громоздкими. Неуклюжими. В своем списке я написала, что на данном этапе хочу скорее исследовать, чем ограничивать, и Лукас, похоже… не возражал. Пока что мы просто два человека со своими кинками, которые присматриваются друг к другу и во всем разбираются.

Интересно, не из-за чего-то подобного ли родилось выражение «доиграться и выяснить»?

Я глубоко дышу, щурясь на яркое предзакатное солнце, пока кто-то не водружает мне на переносицу солнцезащитные очки. Лукас выглядит внушительно на фоне внезапно потемневшего неба, но его собственные глаза не скрыты за стеклами.

— Ты…

— Нам туда, — командует он, коснувшись моего затылка и сворачивая направо.

Губы кажутся нежными и припухшими. Ранее, в лифте, он снова и снова обводил их большим пальцем, а в морщинках в уголках его глаз читалась довольная улыбка. Он взял меня за руку и не отпускал — пока мы шли по лаборатории, по коридору, из здания, — до тех пор, пока я сама не высвободилась.

Удивительно, как за пятиминутную прогулку по кампусу десятки глаз успевают скользнуть в его сторону. Впрочем, Стэнфорд — альма-матер для множества олимпийцев, многие из которых возвращаются с медалями, так что Лукас здесь не уникален. «По сути, публичная фигура», — сказала Пен, и, возможно, она была права.

— Тебя это не напрягает? — спрашиваю я. Возбуждение понемногу спадает, но в коленях всё еще нет твердости.

— Что именно?

— Ну, знаешь… люди. Внимание.

Он смотрит на меня непонимающим взглядом. — Какое внимание и какие люди?

Смех сам собой рвется наружу. Я так и представляю, как рассказываю об этом Пен: «Он даже не замечает! Я же говорила — абсолютная невозмутимость!»

— Всё еще в порядке? — уточняет он. Я киваю.

Я чувствую себя использованной — в самом лучшем смысле. Но не так, как используют вещь, чтобы потом выбросить. Я чувствую себя ценной. Кем-то, кто способен дарить удовольствие, результатом энтузиазма и четко выполненных инструкций. И в этом, на самом деле, вся суть. Когда я выполняю команды, с моих плеч спадает любой груз. Наверняка есть много причин, почему людям нравится то же, что и мне, но для меня дело в этом. Тишина. Остановка вечной гонки. Осознание того, что на краткий миг кто-то другой взял меня на себя. Никаких решений, никакой ответственности.

Но когда это заканчивается, реальность просачивается обратно. Занятия. Тренировки. Проекты.

— Я работала над пулингом для нейросети, — говорю я Лукасу.

— Ты говорила про «max pooling», верно?

— Так сказал Зак.

— А. А ты что думаешь?

Я запинаюсь и прикусываю нижнюю губу. — Зак — аспирант. А я всего лишь студентка.

— Угу. И ты всё еще можешь быть с ним не согласна.

— Среднее значение подошло бы лучше.

Я кошусь на него. — А ты что думаешь?

— Я думаю, что ты разбираешься в этом лучше, чем я или Зак.

Мне не то чтобы необходимо, чтобы Лукас говорил мне, что я в чем-то хороша, особенно когда я и так это знаю, но всё равно приятно. Тихая теплота. Колени больше не дрожат, но внутри пустота. Наэлектризованная. — Обожаю это доверие.

— Сильнейший наркотик, — мы обмениваемся понимающими взглядами. — Я напишу скрипт для подготовки обучающей выборки для модели.

— Ты умеешь?

Он вскидывает бровь. — Сомневаешься в моих навыках кодинга?

— Нет-нет. Просто я бы предпочла сделать это сама.

— Почему?

— Ну, во-первых, я не знаю, на каких языках ты пишешь.

— И?

— Боюсь, ты скажешь что-нибудь вроде… MATLAB.

Он фыркает. — MATLAB.

— Твое возмущение меня успокаивает.

Я замечаю, как дергается уголок его губ, когда он направляет меня к повороту налево. Мы медленно движемся к окраине кампуса — может, там есть еще одна библиотека, о которой я не знаю? — Ладно, пиши свой скрипт.

— Какая щедрость. Как успехи с немецким, тролль?

Я сердито смотрю на его самодовольное лицо. — Так, во-первых: «тролль»? Это был удар ниже пояса.

— Но заслуженный. MATLAB…

— Ага. Дальше ты, наверное, спросишь меня про прыжки из передней стойки.

— Хм. А это какие?

Я замираю посреди тротуара.

— Что? — спрашивает он.

— Ты сейчас… ты серьезно не знаешь, что такое прыжок из передней стойки?

Он пожимает плечами. — Я их путаю.

— Но… Пен!

Он смотрит на меня так, будто я должна пояснить.

— Твоя бывшая — гений прыжков в воду!

Никакой реакции.

— Ты же можешь отличить группы прыжков?

— Ну, я заметил разницу между короткой пружинистой доской и высокой жесткой…

— Ты имеешь в виду вышку?

— Это так называется?

Я закрываю рот обеими руками, чтобы не дать стае гарпий вырваться из горла и наброситься на него. А потом понимаю, что он издевается надо мной. — Я тебя ненавижу.

Он улыбается и тянется ко мне, убирая прядь волос за ухо. Затем тянет меня за собой, чтобы мы продолжили путь. — Я и правда путаю группы прыжков. Не смог бы узнать этот твой прыжок, даже если бы увидел.

Неприемлемо. — Может, если бы ты знал, она бы тебя не…

Я обрываю себя на полуслове, лихорадочно соображая, как закончить фразу, не сыпля соль на рану.

Но Лукас уже ухмыляется. — Не бросила?

— Я не хотела… прости.

— Не извиняйся. Я мог бы выучить все прыжки из судейской книги по коэффициенту сложности, и это бы ничего не изменило.

— Ты уверен? Это попахивает «тревожным звоночком» — парню плевать на основы спорта его девушки. Может, она чувствовала себя заброшенной?

Он усмехается. — Взаимная поддержка была единственной вещью, с которой у нас не было проблем, Скарлетт.

Он продолжает уже серьезнее: — Мы с Пен сошлись, когда обоим нужно было что-то… кто-то за пределами наших дисциплин. То, что мы мало знали о спорте друг друга, было частью притяжения.

Наверное, в этом есть смысл. — Джош однажды сказал, что прыжки с кучей брызг красивее, потому что напоминают ему фонтаны, и судьи должны ставить за них больше баллов.

— Джош?

— Мой бывший.

Мы снова сворачиваем. Рука Лукаса задевает мою, его локоть касается моего плеча. — Тот самый, с которым ты экспериментировала?

— Единственный и неповторимый. — Я коротко смеюсь. — В прямом смысле «единственный».

— Он здесь?

— В Стэнфорде? Нет, он в университете Вашингтона, в Сент-Луисе.

— Ты оттуда родом?

— Моя мачеха оттуда.

Он кивает. — Вы расстались из-за расстояния?

За последние десять секунд Лукас задал больше вопросов, чем за всё время нашего знакомства. Может, проверяет, не сумасшедшая ли я. — Наоборот. Это он меня бросил.

Лукас хмурится. — Ты чего так смотришь?

Он не меняется в лице. — Ничего.

— Это было не из-за… не из-за секса, — заверяю я его.

Лукас кажется сбитым с толку. — Я и не думал об этом.

Я не до конца верю. — Если уж на то пошло, это скорее из-за того, какая я.

— Какая ты?

— Ну… мой характер. Перфекционистка. Повернутая на том, чтобы всё шло по-моему. Постоянно всё контролирую. Иногда холодная. В общем, я знаю, что произвожу впечатление бесчувственной стервы, но…

Он смеется. Лукас смеется в открытую. Гулкий, глубокий звук, громче всего, что я от него слышала. Я не знаю, что делать, кроме как продолжать идти и смотреть на него в полном недоумении.

— Что? — спрашиваю я.

Он качает головой. — Ты не холодная, Скарлетт. Ты… мягкая.

— Я не мягкая.

— Со мной — да.

Его глаза встречаются с моими. Темный, непоколебимый взгляд, который сдирает с меня слой за слоем. — Может, это я делаю тебя такой.

К щекам приливает жар, и я заставляю себя отвернуться, уставившись на наши кроссовки. Его ноги такие длинные, что ему явно приходится подстраиваться под мой шаг, иначе я бы давно выдохлась. — Джош встретил кого-то, кто понравился ему больше.

Правда уже не жалит так, как раньше, когда от одного упоминания его имени я чувствовала себя одинокой и ненужной. — Но он не был… таким, как мы. Мы в этом смысле не подходили друг другу.

Он останавливается перед белым домом в испанском колониальном стиле прямо за пределами кампуса. Я делаю то же самое, стараясь не робеть под его серьезным взглядом. — Ты всё еще любишь его? — тихо спрашивает он.

Вопрос застает меня врасплох. Как и легкость, с которой я отвечаю. — Нет. Я по нему не тоскую. Прошла уже миллион лет, и…

— Миллион.

Я закатываю глаза. Улыбаюсь. — Полтора года.

Это более содержательный ответ, чем тот, что дал он, когда я спросила про его чувства к Пен. «А ты, Лукас?»

— И больше никого не было?

Я качаю головой. — Не потому, что я зациклена на Джоше. Просто учеба на медика, график тренировок… К тому же, с моим везением я лайкну в Тиндере кого-нибудь, кто штурмовал Капитолий и ненавидит плановые прививки. Так что… да. Только Джош.

И «теперь ты» — сладко пульсирует между нами. Хочется поежиться от этого ощущения, от жара в животе, который он оставил, от этого раздражающего, но приятного напоминания: Лукас такой же, как я.

Я жму плечами. Покусываю губу, прежде чем набраться смелости и спросить: — А ты?

— Что я?

Он смотрит на меня выжидающе. Нордический бог, дарующий аудиенцию подданной. Это заводит меня не по-детски — вот такая я странная.

— У тебя был кто-то, кроме Пен?

Он колеблется, затем наклоняет голову, указывая на вход в дом: — Всё сложно. Обсудим это внутри.