Я качалась на волнах океана тьмы. И меня это совсем не тревожило, что было странно, учитывая мое прошлое вынужденное купание в озере. Но, судя по всему, в жизни после смерти умение плавать не требовалось.

Надо мной сверкал-переливался звездами небосвод, дразня обещанием бесконечного множества миров. Я была совершенно счастлива, дрейфуя в пустоте, и ради забавы пыталась эти миры сосчитать. Сразу сбивалась, конечно, но ничто не мешало мне всякий раз начинать заново. У меня не было никаких забот. Я качалась на волнах вечность напролет, а где-то там вырастали и рушились цивилизации. Из тьмы я наблюдала за Вселенной, а Вселенная наблюдала за мной.

Я рождалась и умирала сотни раз.

А потом вдруг увидела то, чего тут быть не могло.

Птицу.

Она вилась вокруг меня в пустоте, и ее дивные крылья отливали металлическим сине-зеленым блеском. Птица пела такую прекрасную песню, что я вдруг вспомнила, как сладостно чувствовать биение сердца в груди, даже если знаешь, как сильно оно может болеть. А оно у меня болело отчаянно.

Я вспомнила больше.

Нефритово-зеленый цвет молодых трав.

Зимнюю мяту и предчувствие снегопада в стылом горном воздухе.

Грустную улыбку и темные волны густых волос.

Я вспомнила его по частям и сразу. И одновременно вспомнила, как тонуть.

Он нужен был мне как воздух.

Я тянулась к нему, как к безмятежной поверхности озера над головой.

Кингфишер.

Мой Кингфишер.

Моя истинная любовь.

Мой муж…

«ФИ-ИШЕ-Е-ЕР!»

Я резко села, задыхаясь. С меня градом катил пот. Голова кружилась так, что… О боги, меня сейчас стошнит! Я соскочила с кровати – ага, это была кровать в какой-то спальне, – соскочила и тут же споткнулась о ведро, стратегически размещенное в правильном месте, у ночного столика. Плюхнувшись на пол и широко расставив ноги, я сгребла ведро обеими руками, и меня вывернуло наизнанку. Когда желудок опустел, я, тяжело дыша, привалилась к бортику кровати и осмотрела обстановку…

В комнате был очень высокий потолок. На окнах висели темно-зеленые шторы. Мебель была основательная, из темного дуба: платяной шкаф возле двери, комод со множеством выдвижных ящиков, еще один шкаф у окна и ряд полок, уставленных книгами. Ковер, на котором я раскорячилась, был серо-голубым. Плюшевым. Так приятно было зарыться в него пальцами ног…

Ой.

Я снова обхватила ведро, и меня вырвало еще раз. И еще. К тому времени, когда я ведро отодвинула, мышцы живота противно саднили.

– Это называется «великое очищение», – прозвучал мужской голос.

Пока я блевала, Таладаюс открыл дверь в комнату и теперь стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Судя по веселой улыбке, мои страдания его забавляли.

Вампир.

Подручный Малькольма.

Я быстро окинула взглядом комнату в поисках оружия и вдруг поняла, что на мне из одежды только постыдно короткие узкие шортики из черного шелка и такая же майка, не оставляющая простора воображению. Охнув, я забыла про оружие и принялась выискивать взглядом то, чем можно прикрыться.

Таладаюс, посмеиваясь себе под нос, пересек комнату, снял с узорчатой ширмы у окна халат, подошел к кровати и протянул его мне, старательно отводя взгляд.

– Твое тело за последнее время подверглось коренным изменениям, – сказал он. – Лекари сходятся во мнении, что ты сможешь снова принимать нормальную пищу, но не сразу, а как минимум через несколько дней. Когда я совершил переход, мне понадобилось полгода, чтобы перестать плеваться каждым куском обычной еды, который я пытался проглотить, как будто это были клубки из волос.

Я быстро накинула на плечи халат, выдернув его из рук Таладаюса, и сморщила нос – где-то в глубине носоглотки возникло неприятное жжение.

– Ты сказал, что совершил переход. Что это значит? – резким тоном спросила я.

Таладаюс склонил голову набок, с жалостью глядя на меня:

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что это значит. Разве нет?

Переход – превращение в вампира.

В вампира.

В вампира…

Я не отвела глаза. Смотрела на него, отказываясь признавать реальность.

– Я не такая, как ты.

Таладаюс покивал, сунув руки в карманы, и поводил по ковру мыском изящной туфли из выделанной кожи.

– О, я знаю, Сейрис. Безо всяких сомнений, – тихо проговорил он.

– Почему ты сказал это таким тоном? – нахмурилась я. – Что не так?

– Посмотри сама. – Вампир с безупречно подстриженными серебристыми волосами и странными добрыми глазами кивнул на ростовое зеркало у стены.

Я настороженно приблизилась к раме, обхватив себя руками за плечи и приготовившись неизвестно к чему. Боялась даже думать, узна́ю ли свое отражение… Но я узнала. Разве что лицо немного осунулось и тени залегли под глазами, но в остальном я была собой, все той же Сейрис Фейн. У меня были те же темные волосы. Те же голубые глаза. Те же…

Я замерла. И повернула голову.

Уши.

У моих ушей появились острые кончики. Они торчали между прядями спутанных волос так уверенно, как будто я с ними родилась. Я открыла рот, чтобы выругаться, увидела свои зубы – и сердце заколотилось как бешеное. Клыки. У меня были очень длинные верхние клыки. И крайне острые на вид.

– Я… фейри? – спросила я, глядя на отражение Таладаюса в зеркале.

Он вежливо улыбнулся, но покачал головой:

– Насколько мы можем судить, ты полувампир-полуфейри. Ничего подобного никто из нас никогда прежде не видел. При этом пока что мы не можем сказать, какие именно черты ты переняла у вампиров и какие – у фейри. Однако все наши лекари как один уверены, что ты больше не человек.

Не человек.

Не полноценный вампир.

Не совсем фейри.

Мне с трудом удалось захлопнуть разинутый рот. Я заставила себя отойти от зеркала и крепко зажмурилась. Сейчас осмыслить услышанное не представлялось возможным. Мне необходим был мой супруг.

– Где Фишер?

Таладаюс пожал плечами и сделал вид, что с интересом разглядывает замысловатую лепнину на потолке:

– О, я не в курсе. Где-то тут, поблизости, полагаю.

– Он ранен? Он…

– Не волнуйся, Сейрис, с ним все хорошо. Он скоро тебя навестит.

Верить вампиру я была не очень-то расположена. Опустив взгляд на свои руки, я убедилась, что знаки на месте и по-прежнему оповещают мир, что мы с Кингфишером принадлежим друг другу, после чего постаралась дотянуться до него в своем сознании. Через пару секунд усилия были вознаграждены – возникло чувство напряжения, полной сосредоточенности. Оно исходило не от меня – от Кингфишера. Он был недалеко. Совсем рядом. И все его внимание было поглощено каким-то важным делом, требовавшим предельной концентрации. Но никаких болезненных ощущений или тревоги я там не заметила, и это позволило вздохнуть с некоторым облегчением. Похоже, Таладаюс все-таки сказал правду.

– Где мы находимся? – спросила я, на всякий случай обойдя кровать так, чтобы она оказалась преградой между мной и вампиром. – И куда подевался Утешитель? Мне нужен мой меч.

– Кингфишер сказал мне, что хочет сам тебе сообщить, где мы находимся, – ответил Таладаюс.

– Что? Но… почему? – Я прищурилась, пытаясь прочесть его истинные намерения. Таладаюс казался расслабленным и беспечным, ничто в его поведении не говорило о том, что у него есть тайные причины скрывать место нашего пребывания. И меня это насторожило еще больше. Я пересекла спальню, кутаясь в халат, и резко раздернула шторы.

Глаза резанула боль. За окном почти стемнело – последние лучи заходящего солнца растворялись на линии горизонта, но ощущение от вечернего тусклого света было такое, будто мне вломили кузнечным молотом по голове.

– О-о-ох!

Таладаюс, благоразумно держась в тени, деликатно отвел мою руку от штор и плотно задернул их.

– Скоро ты уже будешь переносить свет гораздо лучше, чем вампиры. Твоему организму просто нужно приспособиться. А как у тебя дела с памятью? Ты что-нибудь помнишь о Гиллетрае, Сейрис?

От прозвучавшего названия у меня по спине побежали мурашки.

– Мы… сражались там. Против Малькольма, Беликона и Мадры. Еще была монета. Я ее подбросила…

– Что было дальше?

– Дальше… – Я уставилась на Таладаюса, холодея от ужаса. – Малькольм смертельно ранил меня. Я его убила. Подоспели вы с Фишером. А потом…

– А потом я тебя укусил, – кивнул Таладаюс и быстро отвел взгляд, будто ему вдруг сделалось неловко. – Я заблокировал в твоей памяти воспоминания обо всем, что случилось после этого. Трансформация – тяжелый, болезненный процесс, и тот вампир, который провел обращение, может поставить ментальную защиту, чтобы уберечь своего подопечного от лишних…

– Разблокируй, – перебила я. – Убери защиту немедленно.

Таладаюс нахмурился, будто хотел отказаться, тем не менее кивнул:

– Если ты уверена в своем желании, я сниму защиту, но воспоминания о переходе могут нанести тебе душевную травму…

– Снимай! – отрезала я.

– Как скажешь.

Ему даже не понадобилось прикасаться ко мне. Только что я ничего не помнила после того момента, когда зубы Таладаюса впились мне в основание шеи. Ужасы, последовавшие затем, были окутаны туманом. А теперь туман в мгновение ока рассеялся. Я вспомнила.

Укус Таладаюса.

Кингфишер несет меня на руках, открывает теневой портал. Я лечу по лабиринту к резервуару со ртутью. Следует короткий, но содержательный разговор с Заретом. Кингфишер достает меня из ртутного портала. Они с Кэррионом о чем-то спорят так, будто вот-вот сцепятся и убьют друг друга.

Лоррет сидит у кровати, на которой я лежу. Он играет на каком-то струнном инструменте и тихо поет мне, пока я извиваюсь и мычу от боли.

Три дня я металась на этой кровати, в этой спальне, и умоляла Кингфишера прикончить меня, потому что не могла больше терпеть боль ни секунды.

А потом… я кого-то… укусила.

Мой взгляд метнулся к шее Таладаюса.

Я укусила его.

Он все прочел по моему лицу и улыбнулся. Склонив голову, показал мне шею с гладкой, безупречной кожей.

– Ты не причинила мне вреда, – сказал он. – Всего лишь поцарапала слегка.

– Почему я это сделала? – Я прижала ладонь ко рту, уже зная ответ, но страшась еще раз взглянуть в зеркало на свои зубы и принять эту истину.

– Кингфишеру уже пора быть здесь. – Таладаюс направился к двери.

– Нет, постой! Мне… – Я не знала, как ему сказать. – С одной стороны, я понимаю, что надо поблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь.

– А с другой?

– С другой… хочу убить тебя за то, что ты это сделал, – прошептала я.

Вампир кивнул, разглядывая мыски своих кожаных туфель:

– Я долгое время чувствовал то же самое. Столетиями ненавидел себя за то, кем я стал, и жаждал уничтожить Малькольма. Я отчаянно хотел умереть, исчезнуть навсегда из этого мира.

– Что заставило тебя передумать?

Таладаюс улыбнулся – очень грустной улыбкой:

– Я не передумал. Просто мне не дали шанса уйти. Малькольм не отпустил. Однажды я пытался покончить с собой, и он запретил мне это делать впредь. А его слово было законом.

– Но теперь он мертв…

– И я свободен. – Таладаюс переступил с ноги на ногу. – Я еще не до конца осмыслил, что это для меня означает. Но в последнее время жить становится все интереснее. – Он смерил меня взглядом и слегка нахмурился, будто взвешивал то, что собирался сказать. Помолчав, продолжил: – Вечность может быть разной, алхимик. В раю. Или в аду. Тебе предложены два варианта бессмертия. Десять раз подумай, прежде чем выбрать свой.

Я заморгала, пытаясь примириться с новой версией Кэрриона Свифта, стоявшей передо мной.

Та же копна медно-рыжих волос в художественном беспорядке. Те же голубые глаза и плутовская улыбочка.

А еще остроконечные уши. Длинные верхние клыки. И заметная прибавка в росте.

Я толкнула его в грудь.

– Эй! Это еще за что? – возмутился он.

– За то, что ты конченый придурок! – Я нацелила палец ему в лицо. – Я знаю тебя с пятнадцати лет!

Он развел руками:

– И что? Я знаю тебя с тысячи восьмидесяти шести. Ну, кто победил?

– Как можно было не сказать мне, что ты наследник гребаного фейрийского престола?!

– Ну, знаешь, Фейн, о таких вещах болтать налево-направо как-то не принято. И в любом случае бабуля взяла с меня обещание хранить это в тайне.

– Ага, только она тебе, похоже, не бабуля!

Кэррион Даянтус поморщился:

– Вообще-то да. Не бабуля. Она была моим опекуном и хранителем. Вернее, сначала она была маленькой девочкой. Потом другом. А потом уже я сам стал ее опекуном. Не знаю, как еще объяснить. Все так сложно из-за того, что люди быстро стареют.

Я помотала головой, все еще доблестно стараясь выстроить полную картину и увязать концы с концами.

– То есть отец Кингфишера отправил тебя в Зильварен, чтобы спасти от Беликона. С помощью магии он замаскировал твои фейрийские уши и клыки, чтобы ты не выделялся среди людей. Он дал тебе с собой книги, чтобы ты все узнал об Ивелии, перешедшей к тебе по наследству, и мог вернуться, когда придет время. А в Зильварене тебя… спасла какая-то женщина?

– Ее звали Орлена, – сказал Кэррион Даянтус. – Орлена Парри. Она была рабыней во дворце Мадры. Но в ту самую ночь, когда Орлена достала меня из резервуара со ртутью, она сбежала из Ступицы в Третий сектор, где можно было затеряться среди простого люда. Там мы с ней и остались. Она нашла работу в портняжной мастерской и обзавелась безопасным жилищем. Орлена вырастила меня как родного сына.

Я слушала и не верила своим ушам. Смотрела на него, в этом новом волшебном – нет, настоящем! – обличье, и мне хотелось рассмеяться.

– Ты застрял на нашей планете, когда Мадра запечатала ртутные порталы. И целую тысячу лет прожил… как простой человек в Зильварене?

– Это долгий срок и вместе с тем мгновение, – покивал Кэррион. – Финран действительно дал мне книги о фейри и о моем королевстве. Орлена вышла замуж, когда мне было девять, и взяла фамилию Свифт. Вскоре у нее появилась дочь – Петра. Петра выросла и тоже родила дочь. Фейрийские книги передавались в этой семье из поколения в поколение по женской линии, а вместе с ними и я. Свифты хранили меня от бед, делали для меня все, что было в их силах, и не забывали напоминать, чтобы я ждал знака, когда снова откроется ртутный портал. Они сочувствовали мне из-за того, что я застрял в Серебряном городе, считали мою судьбу жестокой и говорили, что я должен вернуться на родину и править своим народом. Женщины из рода Свифтов всегда были ужасно боевыми и проявляли чрезмерную озабоченность моей личной жизнью.

– Погоди, значит, ты понимал, что будет, когда ртуть проснется в порталах и они заработают?

Кэррион рассмеялся:

– Нет, ни капельки. Но я почувствовал что-то в тот день, когда тебя уволокли во дворец Мадры. Что-то такое витало в воздухе. Я уловил знакомую энергию. А спустя какое-то время это снова случилось, и тогда я уже распознал энергию безошибочно, и у меня появилась уверенность, что это связано с тобой. Я бросился к таверне «Мираж» – думал, что тебе удалось сбежать. Тогда-то меня и нашел Кингфишер. Я правда назвался Хейденом только для того, чтобы его защитить, Сейрис. Надеюсь, ты мне веришь.

– Не волнуйся. Я верю, – искренне сказала я.

Боги, как же тесно все связано… Финран спас истинного наследника престола и отправил его из Ивелии в Зильварен. Тысячу лет спустя сын Финрана вернул Кэрриона Даянтуса на родину. Это определенно что-то значило. Я не знала, что именно, но не сомневалась, что скоро все выяснится.

Больше тысячи лет наследник фейрийского королевского рода жил в Третьем секторе, дрался, воровал, таскал контрабанду через стены и в целом вел себя как последний балбес. Я хотела спросить Кэрриона, как ему удавалось сохранять здравый рассудок, когда люди, которые о нем заботились с детских лет, проживали свою жизнь и умирали от старости, но я уже знала истинный ответ на этот вопрос и не хотела слышать от него какую-нибудь пошлятину о бухле и бабах.

Кстати об этом.

Я вперила в него гневный взгляд:

– Ты со мной переспал.

Он бессовестно осклабился:

– Хочешь повторить?

– Кэррион!

– Чего? Ты же трахалась с Кингфишером хренову тучу раз!

– Да, но я уже знала, что он фейри, когда решила с ним переспать. И вообще он мой истинный супруг!

Кэррион сердито попыхтел, скрестил руки на груди, закатил глаза и вздохнул:

– Ладно. Приношу свои извинения. С моей стороны непростительно было затащить тебя в постель, скрыв тот факт, что я политический беженец, владеющий магией и выдающий себя за человека. Теперь тебе легче?

– Нет.

– О, да брось ты, Фейн! – Он подтолкнул меня локтем. – Сейчас я фейри. И ты фейри… ну, типа. Что было, то прошло. Ты дуешься только потому, что слишком сильно обо мне беспокоилась в лабиринте. Давай спроси, почему меня не убил яд всемогущего Малькольма. Могу поспорить, ты умираешь от любопытства.

– Вообще-то Лоррет мне уже все объяснил. Так что вопросов нет.

Лоррет был следующим, кто явился меня проведать, после Таладаюса. Бард захихикал при виде моих фейрийских ушей и резко посерьезнел, когда я показала, насколько острыми стали мои зубы. Первым делом он поведал мне, что Эверлейн жива и Рэн теперь все время проводит рядом с ней, хотя она все еще спит беспробудным сном. Но Тэ-Лена и Ишабаль уверены, что со дня на день она должна проснуться. Потом мы с Лорретом проговорили еще не меньше часа. Он подробно рассказал, что происходило после того, как Кингфишер отправил меня назад в лабиринт, и я, сгорая от стыда, слушала, как они втроем чуть не погибли от рук Беликона, пытаясь выторговать для меня драгоценные минуты на поиски монеты. Я начала было извиняться за то, что провозилась так долго, но Лоррет отмахнулся, назвав меня сумасшедшей. Он сказал, что это было настоящее чудо, когда по лабиринту пронесся ветер и развеял магию смерти, а их мечи снова стали проводниками светлой энергии. Мадра, не долго думая, сиганула в резервуар со ртутью. Беликон героически сражался, но когда Ависиэт, меч Лоррета, озарил поле битвы «дыханием ангелов», ивелийский король тоже сбежал через портал, как последний трус.

– Да неужели? – с сомнением вскинул бровь Кэррион. – И как же наш Лоррет Сокрушитель Шпилей тебе это объяснил? Дай угадаю. Он сказал, что зараза к заразе не пристает и даже яд короля вампиров бессилен против такой прокисшей крови, как у меня?

– Нет, он сказал, что кровь твоего отца была некогда использована для магического проклятия, которое превратило Малькольма в вампира. И что с тех пор ни один вампир не может пить кровь потомков рода, который участвовал в их создании, ни один вампир не способен подчинять носителей этой крови чарами порабощения. Еще Лоррет сказал, что Малькольм должен был умереть в ту же секунду, как он тебя укусил, но, видимо, за тысячелетия своего существования король вампиров обрел небывалое могущество и потому продержался дольше.

– Гм-м… Довольно точное объяснение, надо признать, – кивнул Кэррион.

– И еще он сказал, почему Малькольм заставил Беликона убить твоих родителей. Потому что они были единственными обитателями этого мира, представлявшими угрозу для него.

Кэррион снова промычал:

– Гм-м… – Он больше не улыбался. – Знаешь, я их почти не помню…

– Зато я помню, – прозвучал глубокий голос.

Мое сердце пропустило удар. Я так отчаянно его ждала, что мне казалось, будто в разлуке прошла целая вечность. Кингфишер стоял в дверном проеме. Он с каменным лицом кивнул Кэрриону, но его взгляд смягчился, обратившись на меня.

«Эй, привет», – прошептал он в моей голове.

«И тебе привет», – мысленно отозвалась я.

До чего же утешительно было знать, что между нами ничего не изменилось. Он по-прежнему мог говорить в моем сознании, а я могла так же беззвучно обращаться к нему. Среди головокружительных драматических перемен, произошедших за последние несколько дней, связь между нами, похоже, осталась такой же прочной, как прежде.

Уголки его рта дернулись вверх – совсем чуть-чуть, в намеке на улыбку. Она стала чуть шире, когда Кингфишер вошел в комнату и поцеловал меня в лоб, едва коснувшись губами.

– Ты расскажешь о моих родителях или вы прям сейчас начнете раздевать друг друга? – поинтересовался Кэррион. – Потому что в принципе я могу удалиться. Не должен, но могу.

– Да уж будь любезен, удались, Кэррион, – спокойно кивнул Кингфишер. – Я потом расскажу тебе все, что помню о чете Даянтус. А сейчас мне нужно побыть наедине со своей супругой. – Он сказал это с такой гордостью – «своей супругой».

Кэррион побрел прочь, ворча себе под нос, и мне показалось, что комната сразу сделалась как-то меньше. Мы остались одни.

– Жалеешь, что теперь тебе не придется называть меня Ошей? – спросила я.

Боги, в каком же смятении чувств я пребывала! Душа моя пела от того, что милостью Зарета я теперь наполовину фейри. Куда меньше восторга вызывал тот факт, что на другую половину я вампир стараниями Таладаюса. Тревожный трепет нарастал во мне с каждой секундой, становился невыносимым, но Кингфишер вдруг взглянул из-под темных бровей, по-мальчишески склонив голову набок, и широко улыбнулся, отчего у меня защемило сердце.

– Человек, фейри или вампир – какая разница? Неважно, сколько тебе отмерено, Сейрис, ты всегда будешь главной святыней в моей жизни. – Улыбка исчезла. – Я поступил правильно?

Я знала, о чем он спрашивает. Тогда, в лабиринте, я была не в состоянии ответить на вопрос Таладаюса. И Кингфишеру пришлось сделать выбор за меня. А выбор был судьбоносный, и решение далось ему нелегко. После того как я отказалась принять частицу его души ради исцеления, неудивительно, что теперь он смотрел на меня так, будто опасался, что я больше никогда в жизни не захочу иметь с ним ничего общего.

Перемены произошли… уму непостижимые.

Я перестала быть собой.

Покровительство надо мной взял бог, и не какой-нибудь там древний идол. Вместе со мной, в каком-то смысле, и Кингфишер стал его подопечным. Мне столько нужно было рассказать своему супругу. Я даже не представляла, как он воспримет новости, когда узнает обо всем, что случилось с нами обоими в те скоротечные минуты, что я провела за беседой с богом хаоса. Но мне почему-то казалось, что у Кингфишера возникнут вопросы. Примерно миллион или типа того.

А пока что я могла сказать, что мир стал ярче и как будто обрел резкость. В глазах Кингфишера искрилась живая энергия, когда я заглянула ему в лицо. Странное жжение у меня в носоглотке все набирало силу, и уже невозможно было не обращать на это внимания.

Минуточку…

В глазах Кингфишера искрилась магия.

И количество ртути там… уменьшилось.

Я ахнула и отпрянула. Кингфишер кашлянул. Вид у него был немного смущенный.

– Я все думал, заметишь ты или нет, – сказал он.

– Как я могла не заметить?! Какого… Почему? Что случилось?

– Тэ-Лена нашла способ погасить воздействие ртути. Я ходил к ней несколько месяцев на сеансы, во время которых мы пытались взять ртуть под контроль. Но толку от этих сеансов становилось все меньше. А потом Ишабаль сказала, что сможет помочь. Они с Тэ-Леной составили отличную команду. Тэ-Лена заставляет ртуть успокоиться, а Ишабаль потихоньку вытягивает ее из моего организма. Впереди еще миллион сеансов, полное исцеление займет много времени, но дело движется.

– Невероятно! Это же означает… – Я слишком разволновалась, чтобы договорить вслух.

Это означает, что он сохранит рассудок.

Еще нам предстоит разобраться с Беликоном. И с Мадрой. Я не отказалась от намерения найти своего брата и Элроя. Помимо этого надо будет решить огромное множество проблем, но…

«Шаг за шагом. День за днем, – раздался голос Кингфишера – только для меня, только в моей голове. – Сегодня принадлежит нам. Давай его проживем как следует. И завтра тоже наше. А уж послезавтра будет особенно интересно».

«Это еще почему? Что такого должно случиться послезавтра?»

Он казался слегка взволнованным, когда взял меня за руку и подвел к окну.

– Сейчас ты поймешь.

Кингфишер медленно раздвинул шторы. Закатный свет солнца, опаливший мне глаза и кожу в прошлый раз, уже растворился в ночи. Я словно заглянула в черный зев колодца. Но потом рассмотрела множество огоньков, мерцавших вдали, – там горели лагерные костры. Перед ними по черному ландшафту петляла бледно-серебристая лента реки.

Это был Дарн.

Мы находились не на том берегу.

Мы стояли у окна в Аммонтрайете.

– В королевствах фейри корона переходит к наследнику почившего правителя, – сказал Кингфишер. – Но если правитель убит, корону получает тот, от чьей руки он пал. Престол вампиров испокон веков принадлежал одному-единственному королю. Малькольм никого не объявил наследником. Он собирался править вечно. И мысли не допускал, что однажды кто-нибудь его убьет…

Я уже пятилась от окна, качая головой – мол, нет, ни за что.

– Ни в коем случае, Фишер! Я ведь даже не полноценный вампир! Я наполовину фейри! Я не могу!

– Попробуй убедить в этом своих подданных. Что касается вампирского двора, здесь уже принято решение о твоей коронации. Послезавтра ты будешь официально объявлена королевой Саназрота.