Они посидели молча.

Рыжий кот смачно зевнул, осторожно стек с перил, перетек хозяйке на колени и вновь принял форму кота.

Волька насторожил было треугольные уши, но тут же расслабился. От жаркого марева ему хотелось дремать, раскинув лапы, а не объясняться с котом.

— А потом Леша от инфаркта помер, — продолжала Наталья. — Дружок его армейский, и в училище они вместе были. Толя приехал на похороны и говорит: «Лехи нет, меня тут вообще ничего не держит».

— А вы? А сын?..

— Мне алименты обещал платить, а сына, сказал, в Москву заберу, учить буду на шефа. Артем у нас взрослый мальчик, шестнадцать лет. Только он никаким шефом не хочет, он в физики хочет. Вот на будущий год экзамены. А Толя говорит, что на физику не согласен, кормить ребенка не станет, пока он дурака будет валять. Вот так оно и обернулось.

— Да-а, — протянула Маня. — Как это вы согласились, когда ему жену вместо вас другую подсунули?.. — Так это ж не взаправду!

— Но вышло-то как раз взаправду!.. А вы в Москве у него были? Где он жил?

— Поначалу бывали, а как же! Мы возле метро «Комсомольская» квартиру снимали. Стены голые, из окон дует, окна на стоянку. Так он домой хотел, Толя! У нас, говорит, триста шестьдесят дней в году солнце, а здесь триста шестьдесят дней в году темень!

— А с кем он дружил?

— Вот с продюсерами этими, с блогерами разными, это уже потом, когда знаменитым стал. С певцами, с артистами! Его на всякие вечерники звали, вроде гостем, а вроде он и готовит на них!..

— По имени никого не знали?

— Из певцов знаю Митяя, слышали?

— Слышала, — буркнула Маня.

Певец Митяй был человеком известным. Анна Иосифовна отчего-то называла его «певец ртом», как будто можно петь чем-то еще!..

— Потом еще актер Сергей Рене, странная фамилия такая. Я его в сериалах часто вижу.

— Тоже знаю, — призналась Маня.

— Еще блогерша знаменитая, Соня… как ее… Не помню. Какая-то фамилия тоже чудная, морская какая-то.

— Крузенштерн! — моментально вспомнила Маня.

— Ну вот она, да.

— Она блогерша?

Наталья вздохнула:

— Миллион подписчиков, а может, и больше! Толя в последнее время только с такими и водился.

— То есть они знакомы?

— О чем я вам толкую-то? Эту Соню даже я видала, Толя нас знакомил.

…Странное дело!

Соня Крузенштерн была на злополучной съемке, мечтала получить автограф «звезды», то есть шеф-повара Толяна, ходила кругами возле его гримерной — зачем?!

Если, как утверждает Наталья, они были давно и хорошо знакомы, для чего было устроено такое представление, да еще на записи программы, где всегда переполох, свалка, спешка и никто ни на кого не обращает внимания?!

— А потом началось вот это все — машины дорогие с номерами «ТОЛЯН», футболки с его портретами, рекламы «Шеф Истомин рекомендует», командировки бесконечные… И потом убили его.

Наталья нагнулась к коленям и уткнулась лицом в кота.

— Убить-то его раньше убили, конечно, — глухо проговорила она. — А на съемке докончили.

— Может, он денег много задолжал? — спросила Маня просто так, чтобы спросить.

— Может, и задолжал, — выпрямившись, равнодушно ответила Наталья, и вдруг совсем другом тоном: — Так что писать-то вы будете?

— Ничего я не буду писать. Я хочу узнать, кто убил вашего мужа.

— Ну, узнаете, и дальше чего? А вдруг еще какая пакость всплывет? Нет уж, хватит с нас. Толя жизни лишился, и меня жизни лишил. А сыну пакостей достаточно. Ему в институт на физику поступать.

— А где ваш сын сейчас?

— К тетке уехал в Зеленокумск. Я тетку попросила, она и забрала хлопца. Сил нет у меня. А тут еще вы заставили за Толю вспоминать!..

Наталья пересадила кота на перила и решительно поднялась.

«Сейчас она меня выставит, — пронеслось в писательской голове, — и будет права!..»

— Хотите нарзану? У меня всегда холодный! А может, окрошки холодной? На кефире! Толя очень любил. И фотографии покажу наши свадебные! Ой, мы там смешные! Это ж сколько прошло-то? Двадцать лет! Толя тогда костюм с галстуком в первый раз в жизни надел! В первый, говорит, и в последний! Больше никогда, говорит, хоть к английской королеве на прием меня везите!..

— Нарзану хочу, — быстро сказала Маня. — И фотографии хочу, это же так интересно! Помочь вам?

— Да чего там помогать, сидите! Нарзан в баллоне, а фотки в альбоме, сейчас все принесу.

И она пошла по неровной плиточной дорожке в сторону желтевшего сквозь листья винограда домика.

Маня попихала Вольку ногой — тот не реагировал, — посмотрела вокруг и почесала голову.

…Так тяжело было на душе, словами не выразить и писательской головой не придумать!

Вот жили люди в домике у подножия Машука. И все у них было — любовь, дело, сын, тетка в Зеленокумске, кот толстый.

И мечты о лучшей жизни были, разумеется, а как же!.. Ведь всегда хочется лучшего, сколь бы ни было хорошо то, что имеется.

Лучшего — значит, всего больше!

Денег — больше. Дом — больше. Друзей и важных людей вокруг — больше. Красоты — в самом примитивном ее смысле! — больше!

Действительно, красоты Пятигорска и кавказских долин и гор, красоты Цветника, весеннего Бештау, роз и парков недостаточно для «успешного человека»! Ему необходимы алая «Порше» с личными номерами, личная блогерша и личная квартира в Москва-Сити на сорок третьем этаже — вот где настоящая красота! То, что на «Порше» негде и неудобно ездить, блогерша надоест через месяц, а в квартире то и дело нет воды — насосы не справляются, — в зачет не идет.

Так «положено» жить «успешному человеку», а кто и зачем это «положил» — вообще неважно!

— Ну что? — сказала Маня коту, чтобы немного заглушить тяжелые думы. — Остался ты без хозяина, да?..

Она встала, переступила через Вольку, зашла в палисадник и понюхала роскошную розу — как та самая Мари, дочь князя Васильчикова из «временного континуума».

В глубине сада, который вовсе оказался не так уж мал, возились в кустах птицы, и жаркий ветер ерошил листья ивы, росшей в отдалении.

Ива была громадной и таинственной. Мане моментально показалось, что оттуда, из-за плакучих веток, кто-то наблюдает за ней.

Она поднялась на невысокое крылечко, застеленное восточным ковром, и заглянула внутрь — тихо, прохладно.

— Наташ! — позвала Маня. — Вам точно не нужно помочь?..

Сверху раздались торопливые шаги, что-то стукнуло, и Наталья прокричала в ответ:

— Я детский альбом искала, засунула куда-то! Иду!..

Маня вернулась в сад, задрала голову и поизучала гигантское абрикосовое дерево.

…Вот ведь глупость какая! Она, Маня Поливанова, в первый раз в жизни видит дерево, на котором растут абрикосы! А черешня, о которой мечтал Толя Истомин, пока еще не сделался «знаменитым шефом Толяном», как выглядит?..

И ежевика!

Родители всегда привозили из Грузии, где жили их друзья, корзиночку ежевики, укрытой влажными листьями. Под листьями лежали крупные черные ягоды, словно немного подернутые водяной пылью. Маня ела ежевику, и у нее становились черными пальцы и рот!..

И так это было весело!

Посреди роз торчала почему-то палка с огуречной плетью, усыпанная желтыми цветами, и маленькими, с мизинец, колючими огурчиками. Маня сорвала два, откусила и застонала от восторга и счастья.

…Такой огурец нельзя ни купить, ни вырастить в Москва-Сити, а в нем, в таком огурце, заключен огромный смысл, почему люди этого не понимают?..

В доме вдруг что-то стукнуло, задрожало, покатилось, раздался короткий вскрик.

Маня уронила второй огурец.

Под ноги ей подкатился ощетиненный, перепуганный Волька.

— Наташа! — Маня огромным прыжком перелетела клумбу, чуть не упала и ворвалась в дом. — Наташ, что случилось?! Вы упали?

Никто не ответил.

Маня обежала комнату, заглянула на кухню — никого, только греется на плите кофейник, — помчалась дальше и снова чуть не упала, споткнувшись о… Наталью.

Она лежала возле лестницы, как-то странно вывернув шею и ноги. Распахнутые глаза смотрели в потолок.

Мане стало плохо.

Потемнело в глазах, и кончился воздух.

Она попятилась, схватилась за стул, уронила его — стул тяжело загрохотал по дощатому полу.

Держась за стену, Маня добралась до крыльца.

На улице тоже не было воздуха и света, очень темно.

Маня села на ступеньку и с трудом разглядела в окружающей тьме какой-то кувшин.

Липкими от страха и дурноты руками она нащупала кувшин и перевернула его себе на голову.

Поток ледяной воды обрушился на нее, потекло по волосам и за шиворот, но вернулись дыхание и свет.

Маня несколько раз судорожно втянула воздух и допила из кувшина остатки воды.

…Это Наталья поставила его на ступени, вон и стаканы рядом — тяжелые, глиняные, чтоб не сразу согрелись. Она поставила, чтобы вынести в беседку.

— Наташа, — позвала Маня хриплым шепотом. — Вы живы? Вы все-таки упали?..

Волька щерился возле ее ног, пританцовывал и утробно рычал.

— Наташа? — повторила Маня.

Нужно заставить себя встать и посмотреть. Может быть, можно помочь…

Ты должна.

Ну, соберись, соберись, рохля!..

Держась обеими руками за стойку крыльца, Маня кое-как подняла себя и кое-как пошла, волоча левую ногу.

Помочь уже нельзя, это Маня откуда-то знала. Но она должна все же проверить.

Наталья не дышала, и никакая помощь ей не требовалась.

Маня зарыдала, но и рыдать было нельзя, и она перестала, только судорожно втягивала воздух.

Ей очень хотелось как-то поправить Наталье голову — очень неудобно так лежать, очень трудно! — но и этого тоже нельзя.

Маня посмотрела на раскинутые руки, на задравшийся подол сарафана — и вдруг вспомнила, зачем Наталья отправилась в дом.

Она собиралась принести альбомы! Альбомы с фотографиями! Она искала какой-то детский и долго не выходила!

Рядом с телом не было никаких альбомов.

Маня постояла — ее качало, — осторожно переступила через лежащую Наталью и стала медленно подниматься по лестнице.

— Ничего, ничего, — говорила она себе. — Ты дойдешь, ничего. Ты дойдешь и сразу позвонишь. Тут же!..

На площадке второго этажа ковер был сбит и перекручен — должно быть, Наталья пыталась удержаться, — и тоже не было никаких альбомов.

Маня вошла в распахнутую дверь и осмотрелась.

Она оказалась в спальне, словно, перешагнув порог, перенеслась в очередной «временной континуум», в мир Наташи и Толи, какими они были когда-то.

Здесь были снежной белизны кровать под кружевными покрывалами с подушками, стоящими идеальным уголком; картина — вышитые бисером лебеди среди синего моря; трельяж с расставленными баночками и тюбиками; в вазе, похожей на пирожное безе, нарциссы.

Над пышным изголовьем портрет Анатолия Истомина — почему-то в горностаевой мантии и короне.

Маня улыбнулась дрожащими губами.

Ящик прикроватной тумбочки немного выдвинут, и в нем пусто.

Ветер отдувал тонкую штору, кольца шевелились и тихонько бренчали.

Маня вышла на балкон — кругом цветы в горшках и длинных ящиках, запахи сада и лета; маленькое креслице и плетеный столик с пепельницей.

Вон внизу косматая ива.

Мане еще показалось, что там кто-то прячется!

Она вернулась в спальню, посмотрела еще раз, но никаких альбомов не увидела, и заглянула в соседнюю комнату.

В ней явно жил мальчишка — на стенах постеры, на письменном столе компьютер, в углу тапки, которые подошли бы по размеру великану, а на идеально прибранной кровати — с кружевным покрывалом, разумеется, — полинявший и вытертый медведь с разными глазами.

Должно быть, один глаз когда-то потерялся в игре и вместо него пришили пуговицу.

Сюда явно никто давно не заходил.

Ах, да!.. Мальчик-то в Зеленокумске у тетки!..

Тут наконец Маня зарыдала навзрыд. Затряслись руки и подкосились ноги.

Она рыдала, слезы капали на мокрое платье, на крашеные доски пола, на голову разноглазого медведя.

— Да что же это такое, — шептала Маня, когда рыдания немного утихали, и била себя кулаком по бедру. — Что за истерика, успокойся, успокойся немедленно!

Постепенно стало легче.

Она утерла лицо подолом и стала осторожно спускаться вниз.

Ей предстояло еще раз… переступить через Наталью.

Вся молодежь постепенно переместилась из душной залы в сад, где были разбиты павильоны и сооружены цветочные беседки. Погодины знали толк в гостеприимстве и умели занять самое разное общество.

Вот-вот должны были начаться танцы, для чего была призвана полковая музыка — для музыкантов тоже был устроен отдельный шатер.

Мишель злился и грыз ногти — из Васильчиковых никто не показывался, — а флиртовать и задираться со всеми подряд в отсутствии Мари было безумно скучно. Только ее гнев пьянил его по-настоящему.

Хотя еще неделю назад он присмотрел себе очередной предмет для воздыханий — молоденькую и хорошенькую Юлию, супругу румынского помещика Лупеску. Помещик был молодец собой, особенно в румынском платье и при сабле, и тем веселее, кажется, будет натянуть ему нос.

На конной прогулке в окрестностях Машука, куда все общество давеча отправилось, он дал франтихе себя догнать и даже сорвать фуражку, которую она тут же пресмешно нахлобучила и добилась желаемого — хохота и поздравлений.

Мишель знал, что Мари непременно донесут, и ждал от нее упреков и вопросов, а когда таковых не последовало — разозлился.

Для нынешнего вечера он тоже припас одну штуку, и, кажется, напрасно — Васильчиковы не явились.

— Мишель, присоединяйтесь к нам! — позвала его из шатра одна из сестер Верзилиных. — Что вы там скрытничаете в темноте? Лучше явите нам образчики вашего поэтического таланта!..

— Ежели вам нужно таланта, — слегка пригнув голову при входе, хоть совсем и не был высок, проговорил Мишель любезно, — обратитесь к наследию господина Пушкина. Вот где настоящий-то гений!

— Полно вам, Михаил Юрьевич, — упрекнул кто-то из офицеров. — Вам ли не знать себе цену!