В июле 2008 года, поступив в университет, я переехала в Старый Лион[8], мгновенно очаровавший меня архитектурой: я была уверена, что проведу в нем свои лучшие годы, задержусь здесь, рядом с ночными клубами. Отец собирался отвезти меня на каникулы и теперь ждал внизу, с сигаретой в зубах, готовый отправиться в дорогу.

Он больше не был прежним. Мой отец, такой презентабельный, почти любезный, погладил меня по голове, взял сумку, закрыл за мной дверцу.

Я закинула ноги на бардачок.

Мы пересекли Францию по небольшим дорогам, изредка останавливаясь в городках и деревушках. Над моими вытянутыми вперед ногами, с которых я стряхивала крошки, рассеивался сигаретный дым. Через лобовое стекло надвигался Руайан и уже взбирался мне на ноги, розово-голубые витражи церкви Нотр-Дам отражались в океане. Отец рассказывал, что здесь все новое: и возвышающаяся над городом церковь Нотр-Дам с ее тонкими бетонными стенами, похожими на складки бумаги, и дома, и абсолютно симметричные улицы. Отец рассказывал, что тут все возведено или реконструировано после войны итальянскими каменщиками, которые, как и наша семья, поселились не у океана, а подальше — в Мен-Бертране, Брейе или Сожоне, где земельные участки ничего не стоят. Мы проехали Руайан, его порт с рядом белых построек-ресторанчиков, и вскоре оказались в Сен-Пале, на гравийной подъездной дорожке у бабушкиных ворот.

Я замахала руками из окна машины, чтобы поймать взглядом улыбку бабули, встречавшей нас с распростертыми объятиями перед воротами; мы загородили подол ее цветастого платья выгруженными чемоданами,

которые потом подняли

и понесли в комнаты,

я шла позади, отец — рядом со своей матерью,

понесли в комнаты: две из них были в самом доме и еще одна, новая, в пристройке, старинная печь теперь исчезла, как и прежние краски кухни, бабушка так болела, что почти не вставала с кресла, бабушка увядала, как краски на стенах и дом в целом.

Свои вещи отец отнес в комнату рядом со спальней матери. Я расположилась в пристройке, где, как сказал он, я смогу слушать музыку, никому не мешая, — будто мне хоть на мгновение может прийти в голову начать кого-либо этим донимать, зная, что бабушка при смерти. А ведь я уже забыла, как выглядит бабуля, — не помнила ни цвета ее глаз, ни тембра голоса. Я забыла все, кроме шарканья ее ног, забыла бабушку и ее глаза, которые больше не увижу, как однажды забуду глаза отца.

Отец попросил меня расположиться в пристройке, чтобы я никому не мешала, открыл чемодан, достал подарки для своей матери и обхватил ее руками.

Бабушки не стало,

а со временем — и семьи,

как не осталось ничего

от этого последнего лета, которое она провела в кресле, улыбаясь патронажной медсестре и радуясь совместным трапезам,

— Приходи меня навестить.

не стало больше бабушкиных глаз, которые я не могла вспомнить, и ее рук, месивших тесто в глубокой миске.

И собрались все: мои дяди, тети и их дети.

Тем летом, когда мы с отцом приехали навестить бабушку, пока она жива, мне было восемнадцать и я поступила на первый курс университета.

В тот день все собрались на ужин. Мой дядя Джорджио, как всегда, со сгорбленной спиной, припарковал машину на улице и открыл ворота, в которых появились друг за другом его дети — разодетые, бодрые и улыбающиеся, — словом, притягивающие внимание, Доминик и Элен, мои двоюродные брат с сестрой; перед ними, сложив руки на груди, вышагивала их мать Селеста в облаке духов, в белом платье и дорогущей шали, она не смотрела на своего мужа Джорджио, не смотрела на его сгорбленную спину, а ведь он так много горбатился, чтобы оплачивать ее прихоти.

Приехал и мой дядя Антони, младший брат отца, за ним следом зашла Клеманс с младенцем на руках, еще одним моим кузеном — Эденом.

Припарковала машину и тетя Альда, любимая младшая сестра отца; сорокалетняя, давно разведенная, она постоянно занималась спортом и медитацией; независимая тетушка Альда всегда была одна — мы думали и говорили, что с таким тяжелым характером она никогда больше не найдет себе мужа; тетушка Альда вышла из машины и теперь выглядывала своего сына Лео, который задерживался, а ей все говорили:

— Оставь его наконец в покое! Он уже большой мальчик.

Сначала мою тетю, суетящуюся у ворот, подколол мой отец, потом такой же резкий и прямой Антони, а после и сделанная из одного с ними теста моя кузина Элен, длинноволосая блондинка:

— Может, он со своей подружкой остался, кто его знает.

Элен сновала туда-сюда с тарелками, блюдами: с нарезанным хлебом, с лимоном, рисом и рыбой, а потом с блинами, недопитым вином, — как и другие, в сторону своего отца она не смотрела.

И все расселись по заведенному обыкновению: во главе стола бабушка в белом фартуке, справа от нее было место тетушки Альды, затем — ее сына, и дальше, по кругу, мои дяди с детьми и женами. Джорджио сидел рядом с пустым стулом своего племянника Лео, который еще не подъехал, жена Джорджио Селеста обсуждала с сыном и дочерью список предстоящих работ:

— Сначала займемся газоном, потом бассейном, тут есть время до весны, но надо, чтобы он сделал побольше черновых работ.

Селеста говорила о муже, словно его здесь не было. «Он не поедет с нами в отпуск на Канары». И этот «он» со сгорбленной спиной рядом со своим сыном Домиником, который на него не смотрел, этот «он»…

— …должен отправиться в «Леклерк», там сейчас акции в ювелирном, пусть купит часы и браслет к этому кольцу.

о присутствующем здесь дяде Джорджио говорили как о каком-то чужом человеке, «он»…

— …даже в Марокко и в Турцию с нами не поехал в прошлый раз.

его жена Селеста говорила за столом, говорила одна, говорила за своего мужа, будто он ее второй сын, не давая вставить ни слова.

Долгое время я думала, что дядя Джорджио обзавелся семьей примерно так же, как это проворачивают здесь все. Выбрал смазливую девушку из местных, которая не побрезговала выйти замуж за сына каменщика. Подобно другим, он делал все, что полагалось: подряжался на стройки, работал по воскресеньям, приобрел земельный участок, заложил фундамент дома, возвел стены и крышу, предусмотрел две комнаты для детей. Первой родилась Элен. Спустя какое-то время — Доминик. Он не хотел, чтобы его дочь и сын провели детство в бедности, как он, ведь ему приходилось делить комнату с двумя братьями и сестрой, а удобства находились на улице. Он мечтал о террасе и мощеном дворике с видом на сад, а не об автоматических воротах и экзотических деревьях, которые тут сразу появились.

Вполне можно представить себе их встречу: юноша и девушка переглядываются украдкой на ярмарке или в лавке мороженщика, ведь белокурая красавица ходит в окружении братьев. Потом они наверняка виделись по выходным. Возможно, он чем-нибудь ее угощал, давая понять, что уже сам зарабатывает. А однажды вечером у порога дома ее родителей он предложил ей выйти за него замуж, и Селеста, глядя на уезжающий в ночь фургончик Джорджио, решила связать свою жизнь с ним. Наверное, они любили друг друга, как всякие любовники в начале отношений. Это происходило через двадцать лет после войны, во времена, когда людям еще было на что надеяться. Не знаю, любила Селеста Джорджио или нет. Я видела лишь сгорбленную спину дяди, который больше не произносил ни слова, лишь смотрел телевизор или слушал радио, одну руку прижав к груди, вторую — ко рту. Дяди Джорджа словно никогда не бывало с нами, а может, я, как и все, его просто не слушала.

Под лепет Эдена, сына Антони, младшего из моих дядей, все наперебой чем-то хвастались, и пуще других мой отец: он бахвалился сумасшедшими деньжищами, какие заколачивал в знойной стране, бахвалился полученными там преимуществами — легкой жизнью, личным водителем и офигенной зарплатой, — он куражился перед братьями и сестрой, а те слушали, глядя на него с удивлением и недоверием; отец сидел у дальнего конца стола и, не закрывая рта ни на секунду, рассказывал небылицы о себе самом; мой отец-экспатриант завораживал родственников невероятной жизнью, которую придумывал сам и желал, чтобы за него придумывали ее другие, вынуждал это делать меня,

— Однажды нам встретилась пантера. Она была высотой с Анну.

— Это уже не пантера, а слон какой-то, — пошутил дядя Антони.

— Правду тебе говорю. Она запрыгнула на капот, оскалилась, прошлась по лобовому стеклу и по крыше.

— Джованни, прекрати, ладно тебе. Держи-ка еще виски, он тебя угомонит.

— С удовольствием выпью еще один, но без льда.

Отец считал, что лед отнимает у виски место в стакане, поэтому не добавлял его даже в разгар лета, когда чуть охлажденный напиток пьется легче.

— Давай, давай! Наливай смело. Ну же, полнее, полнее наливай. Вот так я привык, а то у вас тут какие-то маленькие порции. Ты говоришь, что я несу ахинею, ну тогда спроси Анну. Кстати, Анна, расскажи им случай с гориллой.

вовлекая меня, заставляя меня стать частью небылиц и выдать за гориллу маленькую обезьянку, которую мы увидели в саду, — мой отец был выдумщиком, и однажды я стану такой же.

Я рассказала, как мы увидели гориллу, как она забралась на террасу нашего дома на лесосеке, побарабанила руками по туловищу, потом улыбнулась нам и ушла, — и мне поверили; все еще продолжали молчать, потеряв дар речи, когда наконец приехал на скутере мой кузен Лео, сын Альды, и под укоризненным взглядом матери он, будто извиняясь, сказал тем, кому это было интересно, что после футбола долго принимал душ; войдя в сад последним, Лео со своими непринужденными манерами оказался долгожданным подарком для всех, даже для меня, хотя я вовсе никого не ждала, и принялся расцеловывать мать, бабушку, дядей, двоюродных братьев и сестер, пока Селеста продолжала болтать,

— У моего Доминика закончился месяц испытательного срока.

а все мы, заложники ситуации, нелепо поддакивали:

— Это здорово!

— Он будет работать на острове Олерон[9].

— Это правда здорово!

— У мишленовского шеф-повара.

— Это правда-правда очень-очень здорово!

Существует как минимум два лица Джованни, моего отца: одно лучезарное, здесь, и совсем другое там, в чащобе, куда больше никто не заходит, лицо обезумевшего от алкоголя, пыхтящего над Бетти мужчины.

Я лгу, говоря, что второе его лицо проявилось во время нашей уединенной жизни в лесах Габона, когда он сорвался на бедную Бетти, не ожидавшую такого, я лгу, как лгал он, ведь я знала, что это его лицо существовало давно и он уже демонстрировал его раньше.