В воскресенье 19 мая, то есть когда со смерти отца прошло более двух недель, я открыла глаза после полудня и толкнула дверь спальни. Свет из широко распахнутых ставень меня ослепил. Повернувшись к окну спиной, я увидела прибранную столовую, где все стояло на своих местах. Стулья были задвинуты под стол, тарелки сложены в шкафчики. Я вышла на порог дома и поняла, что Рафаэль уехал: фургона не было — на гравийной дорожке остался лишь след от его шин. Рафаэль уехал, ничего не сказав, оставив после себя еще горячую кастрюлю на плите и перевернутые подушки, он уехал утром, поднявшись с кровати, забыв сигареты, уехал, не сказав ни единого слова.

Я взяла пачку сигарет и сунула ее в лифчик. Если Рафаэль и правда сбежал, то мне хотя бы осталась пачка Camel. Я включила ноутбук.

От Режиса до сих пор никаких новостей, самого его тоже не было в сети. Я открыла наш чат, чтобы написать ему.

Режис,

Возможно, у тебя не было времени, ведь у каждого своя жизнь, свои дела, но я думала, что друг если уж дал слово, то сдержит его. Я очень разочарована. Вероятно, я слишком наивна, раз верю обещаниям. Я жду ответа вот уже два дня. Ты выходишь в сеть, но не соизволишь мне написать хотя бы о том, что занят. Мог бы просто сказать: «У меня нет времени. У меня дела. Я занят». Я же не ребенок и способна понять. Уверяю тебя, я бы поняла. Все было бы нормально, одной такой фразы было бы достаточно. Я не держала бы на тебя зла за это, да просто не посмела бы, ведь сама-то я никому ничего не пишу, зато от друзей, с которыми больше не вижусь и встретиться не стремлюсь, требую помощи и поддержки. Я разочарована, хотя не знаю, чьим поведением: твоим или своим собственным. Не буду больше обременять тебя своей просьбой, не утруждайся понапрасну. Все это уже неважно.

Я закрыла вкладку с беседой и удалила его контакт.

Новость о смерти отца широко разошлась, и теперь на меня отовсюду сыпались соболезнования, даже от тех, кого я забыла. Хозяйка ресторана, куда мы ходили, написала, что скорбит. Написали и друзья отца, чьих лиц мне уже не удавалось вспомнить, кроме лица Такзука, который всегда выглядел стариком, а теперь совсем подряхлел. Глядя на его фотогра-фию, я подумала, что он и после смерти будет продолжать стареть. Написал и Ромарик, он жил в одном квартале с нами и был скорее другом мне, чем моему отцу.

В былые времена мы вместе ждали транспорт. Ромарик учился в государственном лицее, носил школьную форму и легкий, не в пример моему, рюкзак. До угла переулка, где мы ловили мототакси, я доходила с ним. Он появлялся у нашего дома, подбрасывал камешки и нашептывал на ушко горничной словечки, не трудно догадаться о чем, а потом, спрятавшись за машинами, пытался приласкать ее. Я делала вид, что ничего не вижу и не слышу. Когда около семи вечера мы возвращались, он кричал мне через дорогу:

— Не взрослей слишком быстро, а то мне придется тобой заняться.

Но он не знал, что я уже взрослая и любые заигрывания лишь навели бы на меня скуку. Я вхо-дила в дом, оставляя реплику Ромарика без ответа и зная, что мой гордый и невозмутимый вид потешал его. Я смотрела на него раз в два дня, а то и вовсе не смотрела, захлопывая дверь, можно сказать, у него перед носом.

Мне написал Ромарик, тот парень в школьной форме, живший в конце переулка, ему не терпелось мне что-то рассказать, поговорить о смерти моего отца и о многом таком, о чем нельзя написать. Он оставил свой телефонный номер.

Я вспомнила его мятые брюки, на мототакси он сидел позади меня и клал руки мне на бедра, будто это само собой разумелось. Он клал руки мне на бедра, а потом провожал меня взглядом, когда я оставляла его и шла к приятелям по лицею. Стоило нам приехать, как я тут же переставала замечать Ромарика, расцеловываясь с друзьями, которых привозили на машинах с затемненными стеклами семейные водители.

Во французском лицее Дуалы, где я училась в свои шестнадцать лет, вдали от родных грязных кварталов, царила совершенно особая атмосфера. И эта атмосфера требовала определенного поведения, которое говорило бы о нашем положении в этом учебном заведении и в обществе в целом.

Там учился самый что ни на есть высший свет: дети дипломатов, министров, бизнесменов, руководителей предприятий. Они были вхожи во Французский клуб, посещали коктейльные мероприятия в посольстве, куда таких, как мы, никогда не приглашали. По воскресным и праздничным дням они, нарядившись в белые рубашки поло и синие шор-ты, играли в гольф и обедали в клубном ресторане «Хилтон». А еще здесь учились мы, низший и средний класс, дети инженеров и приехавших на заработки авантюристов, скромных работников, не очень хорошо устроенных в жизни, у некоторых из нас были гранты на обучение, остальные выкручивались как могли, мы никогда не ездили ни на весенних, ни на осенних каникулах в Барселону, в Санто-Доминго или в Нью-Йорк, обувались в кроссовки далеко не самых дорогих марок — Nike, Adidas, Vans. И если опуститься в этой иерархии ничего не стоило (достаточно было, например, чтобы ребенка богатого бизнесмена вдруг привезла на машине мать, а не личный водитель), то подняться — почти невозможно.

Я же была невесть кто: жила далеко от центра города, никто понятия не имел, откуда я приезжаю, кто мой отец, была ли у меня мать, или меня украли из роддома. Каких только слухов не ходило обо мне! Например, такие: я была удочерена, но не догадывалась об этом, доказательство тому — я не была похожа ни на кого из семьи, даром что никто мою семью не видел; у меня было два отца: первый и тот, кто меня приютил; хотя нет, я, верно, воспитывалась в лесу среди обезьян и других животных, оттого-то у меня всегда грязные руки и ногти, а тетради вечно чем-то заляпаны.

Приехав в лицей и обнаружив у входа группку учеников, например обсуждающих домашнее задание, я прошмыгивала в дверь, срезала путь по двору, чтобы миновать часть коридоров, поскольку стеснялась своей одежды. Я шла прямиком в класс. Мне очень нравился учитель философии. После каждого урока я подходила к нему и задавала вопросы, которые искренне считала весьма глубокими и умными. Однажды я спросила:

— Месье, можно ли назвать идеалистом того, кто хочет оказать влияние на мир, изменить его?

В ответ он сказал, чтобы я перестала заморачиваться и что для выпускного экзамена столь глубокие размышления не требуются. Меня распирало от возмущения, всю дорогу домой я злилась — учитель этот мне разонравился.

Время от времени у лицея по окончании уроков появлялся мой сосед Ромарик и болтал с учениками — с теми, что из элиты. Он протягивал им пакетики — и вся компашка дружно смеялась. Когда я проходила мимо, он улыбался мне и просил подождать, чтобы вместе поехать на мототакси, я же делала вид, что мы незнакомы.

Я отходила от лицея подальше, чтобы поймать такси там, он догонял меня на мотоцикле, и мы вместе возвращались в наш квартал.

Так и вижу у него на спине легкий рюкзак без единой книжки, помню, как однажды спросила его совершенно серьезным тоном:

— Что вы там в своей школе изучаете, если никогда не носите тетрадей?

И он не менее серьезно ответил:

— Мы учимся полезным вещам. Мы учим, что 500 плюс 500 будет 1000 франков, что если я одалживаю тебе 1000, ты должна будешь вернуть 2000. И лучше записывай в свои тетрадки это, а не всякую ерунду.

Так мы и ехали до нашего квартала, а потом я захлопнула перед Ромариком дверь.

Я помню его измятую школьную форму, газеты и маленькие пакетики, которые он запихивал в рюкзак.

В кухню вошел Рафаэль с пакетом, в котором лежали продукты, одежда — брюки и несколько рубашек, — триммер для его бороды и зубная щетка. Всю эту неделю он ни на день не оставлял меня. Он выложил на кухонный стол макароны, овощи и мясо.

— Я приготовлю для тебя лучшую в мире пасту болоньезе. По рецепту моей мамы. Это придаст тебе сил.

И Рафаэль убрал в холодильник две бутылки красного вина. Я молчала. Он поставил кастрюлю на огонь. Когда я предложила почистить овощи, было уже два часа дня.

Я включила телефон. Рафаэль разложил вымытые помидоры на полотенце. Я смотрела в окно. Он вынул из шкафчика бокалы, обнял меня за плечи. Когда мы сидели друг напротив друга и ели, я решила нарушить тишину, чтобы он сам не стал задавать мне вопросы. Я рассказала все как есть: рассказала, что мой отец умер на другом конце света и мне нужно репатриировать его тело, что я осталась без квартиры в Лионе и что у меня нет больше денег. Тогда он предложил помочь мне с работой здесь, у его знакомых рестораторов или в Super U, где трудился сам, главное — чтобы я не подвергала клиентов опасности и не пугала их бессвязными речами.

После обеда мы вместе, словно давние любовники, вымыли посуду, а потом я положила голову ему на плечо и стала спокойно размышлять. В конечном счете ну что еще со мной может случиться? Мне было двадцать три года, и я потеряла абсолютно все.

Ближе к вечеру я решила ответить Габриэлю, вышла из спальни и заперлась в ванной. Я внимательно прочла все его сообщения, особенно последнее:

Аннабелла, я поговорил с твоим арендатором. Он дает тебе два месяца на решение проблемы. Долг за три из шести неоплаченных месяцев я покрыл за счет денег, которые откладываю на поездку в Канаду. Я сказал ему, что ты потеряла отца. Но потом тебе все же придется выехать из квартиры. Если честно, я не хочу больше ни о чем знать. Желаю тебе удачи. Я не держу на тебя зла. Просто тошно осознавать, что я совсем тебя не знал. Береги себя.

Стоя посреди ванной комнаты, я стерла все сообщения и номер телефона Габриэля, который больше меня не любил, стерла из своей жизни Габриэля, воспоминания о его лице на моей груди, наши последние месяцы вместе, разрушенные моей ложью.

Когда денежные переводы прекратились и по вечерам на меня накатывало беспокойство, я полгода не могла сказать ему, что меня тревожит, не могла сказать Габриэлю, от которого отдалялась, с кем гуляла по мосту Гийотьер, с кем могла проболтать всю ночь до утра, кто клал голову мне на колени, когда мы слушали музыку, Габриэль клал мне на колени голову, полную заморочек и радостей, а я наматывала его кудри на пальцы, Габриэль больше меня не любил, Габриэль со вздувающимися во время безудержного смеха венами на лбу, с пухлыми, похожими на девичьи губами и с волевым подбородком, Габриэль, который обнимал мои ноги, уговаривая поспать еще, поспать до утра, Габриэль с прикрытыми глазами на лионском холме Круа-Русс, где мы сидели среди висячих садов и я прижималась к его груди, где мы читали стихи под разрисованными стенами и под свисающими с балконов простынями, пахнущими жасмином, — мы мечтали жить здесь.

— Ты станешь преподавателем и поэтессой, а я обзаведусь собственным кабинетом. Буду консультировать по снижению выбросов СО2 в атмосферу и брать за советы огромные деньжищи, чтобы покупать книги своей женушке, которая будет все время учиться, —

и мы смеялись, и он игриво щелкал меня по носу пальцем, и он покусывал меня за щеку.

— В одной комнате стану работать я, в другой — ты. И мешать друг другу не будем. Поселимся в какой-нибудь из этих квартир, будем любоваться висячими садами и живописными склонами, попивая кофе. Это будет здорово!

Габриэль, который вместе со мной поднимался на Круа-Русс, больше меня не любил.

Грехов на моей совести много, но главный из них — ложь, в которой я, однажды сказав неправду, теперь запуталась.

— Мой отец умер два года назад в феврале.

— Но ты же говорила, что это случилось в апреле.

— Ты отправила рукопись?

— Мне еще надо перечитать вторую часть.

— Но вчера ты сказала, что закончила и больше прикасаться к ней не будешь.

— Я страниц десять всего написала.

Грехов на моей совести много, но главное — я обманывала того, кого любила, рассказывая о своих грандиозных идеях, которые всегда оставались лишь планами, поскольку не опирались на мой личный опыт: я была невосприимчивой в прямом смысле слова, не была готова познать правду и жить в ней.

Я набрала номер своего бывшего соседа Ромарика, но он не взял трубку. Я понадеялась, что он перезвонит, и он перезвонил, спросив

— Аннабелла, как ты себя чувствуешь?

спокойным голосом, не таким резким, каким говорил когда-то.

— Спасибо, что спросил. Ты живешь все там же? Я хотела тебя кое о чем попросить. Не мог бы ты сходить в квартиру моего отца и поискать коричневый конвертик на прикроватной тумбочке или в шкафу, если, конечно, тебе удастся туда войти? Знаешь, это такой конвертик, в каких держат важные документы. Возьми его и скажи мне, что в нем есть. Там должны лежать бумаги. Мне нужен трудовой договор отца. Сможешь ли ты сделать это для меня, сможешь туда сходить и поискать? Трудовой договор наверняка там, среди бумаг. Пожалуйста, Ромарик, ты должен мне помочь, я рассчитываю на тебя.

— Аннабелла, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. На следующий день после того, как стало известно о смерти твоего отца, в квартиру спозаранку нагрянули какие-то люди. Их было человек пять-шесть — не меньше. Они все перевернули. Приехали на двух машинах. На двух внедорожниках. Не понятно, что искали, но перерыли все. Мы подумали, что это полиция. Женщина, которая жила с твоим отцом, уехала вместе с ними. Они пробыли там минимум два часа. В последнее время твоему отцу жилось нелегко. Его уволили, и постоянного места труда у него больше не было. Он брался за мелкие подработки то тут, то там. И тех, с кем он в последнее время имел дело, добропорядочными не назовешь. Аннабелла, я знаю жизнь: твой отец связался с сущими отморозками. У меня уличный бизнес, но даже я их побаиваюсь. Ты должна быть осторожной.

Я бросила трубку, разбила головой зеркало, и теперь в дверь ванной долбился Рафаэль.

По моему лбу текла кровь.

Рафаэль продолжал стучать в дверь.

Ромарик перезванивал.

Рафаэль грозил выломать дверь, если я не открою.

Я взяла осколок с мыслью сделать челку и скрыть ею окровавленный лоб.

Рафаэль со всей силы пинал дверь.

Поднеся осколок к голове, я собиралась отрезать волосы, что отрастали последние два года, мои кудри, в которые запускал пальцы Габриэль.

Я срезала их под самый корень.

Рафаэль выломал дверь в ванную комнату, увидел на полу мои волосы, увидел разбитое зеркало и кусочек стекла в моей пораненной руке.