Прежде всего я должен отметить, что если мне оказали честь, когда пригласили выступить с этим докладом на «Неделе синтеза», то я обязан ей своим исследованиям по экономической и социальной истории Французской революции. Поэтому не следует удивляться тому, что я буду обращаться в основном к событиям именно этого периода и особенно к 1789 году: изучение толп начальных этапов революции, как мне кажется, может быть небесполезно для исследования, которое мы начали, и моя работа о Великом страхе дала мне возможность для их внимательного анализа [1].
Специфическое понятие толпы было введено в историю Французской революции Гюставом Лебоном [2]. Оно предполагало существование проблем, которым до него почти не придавали значения. Но если в этом отношении его заслуга несомненна, то на этом она и заканчивается. Многословный и поспешный, он остается непоследовательным и поверхностным. Лебон так и не сформулировал проблемы надлежащим образом и не определил само понятие «толпа». Иногда он понимает под толпой разнородное скопление людей, а иногда противопоставляет толпу элите и сводит ее к диффузной массе народных классов. Он перескакивает с одного понятия на другое и произвольно смешивает их. Причина такой непоследовательности может заключаться в том, что в его представлении человек, как правило, движим тем, что он называет психическим заражением, которое он также не изучил и даже не дал ему определения. Эти недочеты в его книге вполне объяснимы: на самом деле у Лебона не было никаких фундаментальных знаний ни в социальной, ни даже в политической истории революции, и он заимствовал материалы у Тэна. Из его книг можно сделать два вывода: во-первых, говоря о толпе, он совершенно не заботился о ее изучении и маскировал под этим термином определенное представление о психических явлениях, в результате чего произошло фактическое исчезновение специфики термина, сменившейся проблемой индивидуальной психологии; во-вторых, любая революция вообще и Французская революция в частности являет собой результат действий бессознательных скоплений людей, попавших под влияние более или менее искренних вожаков – следовательно, отсутствуют другие причины, кроме трудов «философов», которые оказали влияние на самих вожаков. Довольно любопытно видеть, как считавший себя реалистом человек оказывается таким образом в числе сторонников собственно идеологического объяснения революционных движений.
Утверждения Лебона случайным образом проникли в так называемые исторические труды, которые в действительности являются полемическими произведениями, но настоящие историки никогда их не использовали и к проблеме толпы не обращались. Это досадно, так как только они могут предоставить социологам необходимые материалы. Впрочем, стоит отметить, что эта проблема почти не заинтересовала и самих социологов, так как толпа представляет собой скорее коллективное, чем социальное явление – причем «размытое», с изменчивыми характеристиками, и постичь его природу непросто [3].
Историки Французской революции, по всей видимости, в имплицитной форме рассматривают революционные толпы как добровольные объединения людей, охваченных общим чувством или идентичным образом мышления ради более или менее согласованных действий или празднования того или иного события. Между тем это не толпы в особом смысле этого слова, а скорее скопления. Обычно на ум приходят народные демонстрации – как те, что состоялись 20 июня 1792 года и 2 июня 1793 года; колонны восставших, как, например, 10 августа 1792 года; а также празднования по случаю годовщины падения монархии 10 августа 1793 года и 20 прериаля II года Республики. Эти скопления отличаются от толпы некоторой явной организацией, поскольку их безопасность обеспечивалась национальной гвардией и другими военизированными подразделениями.
Тем не менее можно возразить, что толпы 1789 года не обладали теми же характерными чертами. Прежде всего, среди принимавших участие в событиях 14 июля (если не считать французских гвардейцев) и в колонне, состоявшей главным образом из женщин, которую утром 5 октября возглавил Станислав Майяр, признаков организации не наблюдается. То же самое относится и к крестьянским бунтам. Но отдельно следует подчеркнуть, что еще до того, как принять форму собраний, направленных на достижение определенных целей, скопления людей 1789 года возникали сначала как толпа в прямом смысле этого слова если не случайно, то, по крайней мере, по причинам, не связанным непосредственно с революционной деятельностью. Так, в воскресенье, 12 июля, народ Парижа частично собрался около Пале-Рояля, чтобы прогуляться и воспользоваться хорошей погодой, когда новость об отставке Неккера внезапно изменила их настроение, вызвала состояние толпы и подготовила резкое превращение скопления людей в революционное собрание. По всей видимости, собравшиеся в понедельник, 5 октября, женщины – по крайней мере, большинство из них – собирались протестовать против нехватки и дороговизны хлеба, и только потом скопление неожиданно превратилось в колонну, идущую на Версаль. В воскресенье, 26 июля, в Иже (Макон) крестьяне как обычно присутствовали на мессе и, выйдя из церкви после ее окончания, естественно оказались вместе. Это скопление превратилось в революционное собрание, гнев которого был направлен на замок, что послужило отправной точкой крестьянского бунта в провинции. Во время Великого страха скопления первоначально возникали при известии о приближении разбойников. Если страх удавалось преодолеть, тогда переходили к организации обороны, и только затем иногда (так было далеко не всегда) скопление приобретало революционный характер, то есть становилось враждебным к привилегированным и доверенным лицам короля. Подобные внезапные превращения толпы в боевое собрание встречаются на протяжении всей революции – особенно на рынках или рядом с пекарнями во времена нехватки продовольствия. Для нашего исследования они гораздо интереснее, чем подготовка методично организованного восстания.
Далее, когда речь идет о скоплении, его нельзя рассматривать как простую встречу людей, идеи или увлечения которых пробудились бы у каждого независимо – если они объединяются для совместных действий, значит, между ними еще до этого объединения произошла некая взаимная психологическая реакция и сформировалось коллективное сознание. Резкие превращения, о которых мы только что говорили, позволяют предположить подобную предварительную операцию. Объяснить конвульсивные движения Великого страха ничем другим невозможно. По всей видимости, с этим имплицитно соглашаются и сами историки: они иногда описывают цели, которые преследуют собравшиеся люди, или анализируют их настроения. Однако следует признать, что они продвинулись в этих исследованиях очень незначительно, отдавая предпочтение, с одной стороны, изучению условий экономической, социальной и политической жизни, которые, по их мнению, породили революционное движение, и, с другой стороны, событиям, повлиявшим на революцию, и результатам, которых удалось добиться. Но между этими причинами и результатами встраивается формирование коллективного сознания: только оно создает настоящую причинно-следственную связь и, можно сказать с полным основанием, позволяет понять последствие, иногда кажущееся несоразмерным по сравнению с причиной в том ее виде, в каком ее слишком часто определяет историк. Поэтому социальная история не может ограничиваться описанием внешних аспектов противоборствующих классов – она также должна проникать в ментальное содержание каждого такого аспекта, чтобы тем самым способствовать объяснению политической истории и, в частности, действий революционных собраний.
Наконец, из того, что скопление людей было организовано заранее, вовсе не следует, что те, кто вошел в него, с этого момента думают и действуют так же, как если бы они оставались в изоляции. Исследуя формирование коллективного сознания, необходимо также учитывать более или менее случайные скопления, которые могут возникать в повседневной жизни и приближать людей друг к другу. Если мы определяем революционное скопление как собрание, то необходимо изучить и его возможные связи с толпой в прямом смысле этого слова.
Вот три вопроса, которые мы предлагаем кратко рассмотреть.
1. Обычная толпа, или скопление.
2. Полудобровольные скопления.
3. Резкое превращение в собрание.
В обычном виде толпа представляет собой случайное и кратковременное скопление людей, как это бывает, например, у вокзала в момент прибытия поезда или на улицах и площадях городов в тот момент, когда дети выходят из школы, служащие – из конторы, а рабочие – с фабрики и смешиваются с покупателями или прохожими. Городская топография задает им определенный маршрут, от которого зависит плотность толпы – точно так же, как от времени суток или погоды. В «социологическом» отношении такая толпа характеризуется временным разделением групп. Морис Хальбвакс убедительно показал, что между мастерской, из которой он вышел, и семьей, куда он возвращается, находящийся в уличной толпе рабочий освобождается на некоторое время от тех социальных институтов, которые регулируют его деятельность [4]. Отсюда, вероятно, и чувство радости, которое испытывают одни, теряясь в толпе, и беспокойство других: первые чувствуют, что обрели свободу, а вторых пугает идея быть предоставленными самим себе.
Таким образом, состоящая из разрозненных социальных элементов обычная толпа кажется лишенной коллективного сознания: это только видимость, и далее мы увидим, как это следует понимать.
Именно к этой обычной толпе главным образом применима гипотеза психического заражения, которому Лебон придает столь большое значение. Однако важно напомнить, что Эмиль Дюркгейм [5] убедительно показал, что под этим названием он смешивает фактически разные процессы: уравнивание идей посредством взаимного обмена мыслями; принятие идеи через рассуждение, через соображения пользы, через симпатию или стремление к конформизму, через страх материального или морального принуждения; наконец, само заражение в прямом смысле слова – заражение движением, как оно проявляется в скоплениях животных, о чем ранее говорил г-н Бон. Первые два процесса включают в себя интеллектуальные элементы, и поэтому их нельзя рассматривать как психические заражения. С учетом этой оговорки следует признать, что в толпе действительно может проявляться заразительность движений, однако эту возможность нельзя рассматривать в качестве ее главного признака.
Исходя из определения скопления, или обычной толпы, прежде всего необходимо отметить, что между скоплением и добровольным собранием насчитывается множество промежуточных форм, которые мы предлагаем называть полудобровольными скоплениями. Здесь мы остановимся на тех из них, которые, как нам кажется, сыграли определенную роль в начале революции, в формировании коллективного сознания и в подготовке собраний. Эта роль особенно важна для сельской местности, где разговоры в мастерских, на улицах и в трактирах менее значимы, чем в городе.
При Старом порядке деревенская жизнь сближала крестьян гораздо чаще, чем сегодня – во всяком случае, во многих регионах. Французские равнины в большинстве своем представляли собой земли с открытыми полями: территория деревни была разделена на делянки. Потребность в разбивке земли на участки следовала либо из земельных обязательств, либо из необходимости общего выпаса скота. Разделение земли в рамках феодальной системы делало эту практику абсолютно неизбежной. Во время пахоты, сенокоса и жатвы, не говоря уже о сборе винограда, крестьяне все вместе отправлялись на один и тот же участок земли. С учетом интересующих нас вопросов не исключено, что это обстоятельство являлось причиной различий между такими регионами и областями с огражденными полями (главным образом в западной части страны и в Лимузене) или горными районами. Добавим к этому, что в период жатвы и сбора винограда определенную роль также играли миграции рабочей силы и групповой сбор оставшихся на полях колосьев.
Более явным было влияние воскресной мессы, за которой неизменно следовало собрание в церкви или на площади, после чего общение продолжалось уже в кабаках. Так становится понятно, что воскресенье сыграло важную роль в крестьянских волнениях: мы уже приводили в качестве примера случай в Иже (Макон). По этой же причине боялись и понедельника, так как в этот день осуществлялось задуманное в воскресенье.
Первостепенное значение также имел рынок. Известно, что крестьяне не могли продавать продукты у себя в деревне – они обязательно должны были везти их в город и выставлять на продажу в определенном месте и в определенное время под пристальным взглядом покупателей. Жители деревень пользовались случаем, чтобы купить себе то, что они сами хотели. Так сельское население вступало в контакт с жителями городов и узнавало от них новости. Но порой оно также проникалось идеями, бродившими среди горожан. Если на рынке происходили беспорядки, крестьяне рассказывали о них в деревне, и их односельчан охватывал страх. Если в деревне не хватало продуктов, крестьяне приезжали в город покупать их на рынке, и тогда уже горожане начинали пугаться, видя наплыв этих голодных людей.
Во времена таких кризисов перевозка зерна, которая тогда могла осуществляться только по воде или, еще чаще, на повозках, постоянно привлекала внимание людей, и они останавливали или грабили эти обозы. Нищих становилось все больше, и вскоре они стали объединяться в бродячие банды. Однако самыми опасными были очереди, которые в больших городах постоянно собирались у дверей пекарен: ни одно другое скопление людей не превращалось так быстро в собрание бунтовщиков.
Во всех перечисленных нами выше случаях собрание людей не является добровольным. Люди шли на работу, на мессу, на рынок или к пекарю, чтобы заниматься своими делами, а не для совместных собраний. Однако им было прекрасно известно, что другие люди, такие же, как они, будут делать то же самое и что они окажутся в толпе. Они не только принимали это, но и радовались этой возможности и в большинстве случаев сильно бы огорчились, если бы оказались в изоляции. Собрание казалось им развлечением и удовольствием, которое не являлось их основной целью, но если бы их его лишили, то они восприняли бы это очень болезненно. Это одна из причин, по которой крестьяне так дорожили мессой. Это также одна из причин, по которой они продолжали ездить на рынок, даже когда им в 1774 и 1787 годах разрешали продавать свои товары дома. Такая привычка еще долго сохранялась в XIX веке для зерна и осталась для всяких съестных мелочей. Для Артура Юнга это был бы еще один повод для насмешек – как в 1788 году над крестьянином, тратившим свое время на поездку, чтобы продать овощи и яйца, цена которых не оправдывала потерянного времени. Но Юнг игнорировал удовольствие, которое крестьянин получал от этой поездки.
Так мы подходим к рассмотрению собственно развлекательных собраний. В городах они проходили ежедневно или, по крайней мере, по воскресеньям, в отдельных местах, которые служили негласными пунктами встреч. Известно, какую роль в Париже играл в этом отношении Пале-Рояль. Собрание такого рода, как уже говорилось выше, стало отправной точкой для революционных событий 12 июля 1789 года. Эту же функцию в деревнях (хотя, разумеется, гораздо реже) выполняли местные религиозные праздники или так называемые народные гуляния. Таких праздников всегда опасались. Принято считать, что один из таких праздников в Кре́ше подтолкнул к крестьянским волнениям в Божоле, к северу от Лиона, в июле 1789 года. С этими собраниями, по всей видимости, мы делаем еще один шаг вперед в рамках нашего исследования: на прогулку или праздник отправлялись, конечно, чтобы посмотреть на прилавки или послушать балаганных артистов, а не для того, чтобы просто сбиться в кучу. Однако, наряду с другими радостными ожиданиями, удовольствие посмотреть на других людей тоже имело немалое значение, и все прочие радости были бы омрачены или даже исчезли бы в случае одиночества.
Наконец, после созыва и собрания Генеральных штатов стоит упомянуть еще одну форму собраний. В первую очередь речь идет об избирательных собраниях приходов для выборов делегатов и написания наказов с жалобами, затем – о спонтанных скоплениях в городах людей, ожидавших почту и слушавших зачитывание писем от депутатов или частной переписки. Эти собрания оказали огромное влияние на развитие коллективного сознания. На избирательных собраниях представители третьего сословия собирали воедино все свои жалобы, высказываемые ими индивидуально, что особенно способствовало уравниванию в правах, о котором мы еще поговорим, и в то же время усиливало горечь и раздражение. Организованные в июле 1789 года собрания для обмена новостями – как это было, например, в Ренне – неоднократно превращались в революционные группировки, готовые к решительным действиям. Здесь мы почти приближаемся к понятию добровольного собрания: жители были созваны на избирательные собрания королем, но они шли туда явно по своей воле и с намерением действовать сообща; они приходили узнать новости самостоятельно, однако к тому моменту уже сформировалось революционное коллективное сознание и живой интерес к получению информации был связан с возможностью последующих действий.
Мы подходим еще ближе к революционному собранию с провинциальными собраниями, созванными во многих городах в конце июня и в июле 1789 года для составления и подписания обращений к королю и к Национальному собранию в связи с событиями в Париже и Версале. Разумеется, такой акт оставался в принципе законным и даже достойным уважения, хотя ему не всегда соответствовали используемые в обращениях слова. Впрочем, эти обращения, обычно согласованные с депутатами, уже были своего рода переходом от слов к делу.
Если приведенные выше объяснения, как мы надеемся, позволяют понять, каким образом многие из этих скоплений могли внезапно превратиться в собрания, то правда и то, что этот феномен становится гораздо понятнее благодаря соображениям другого плана, к которым мы сейчас переходим.
Описывая выше простое скопление людей, или обычную толпу, мы сделали оговорку, касающуюся отсутствия коллективного сознания, которое можно было бы считать одной из ее характеристик. На самом деле мы считаем, что это только кажущееся отсутствие. Любое скопление людей формируется внутри общества. Правда и то, что для присоединения к этому скоплению индивиду необходимо временно выйти из своей обычной социальной группы, но все же он не может полностью избавиться от коллективного сознания этой группы; связанные с ней идеи и чувства просто отходят на задний план его психики, причем степень вытеснения зависит от более или менее однородного состояния этого скопления. Так, выходящие с завода рабочие освобождаются от воздействия экономической структуры предприятия, на котором они работают, но их коллективное классовое сознание сохраняется гораздо лучше. В описанных нами сельских скоплениях нет никаких оснований для того, чтобы крестьяне полностью упускали из виду интересы и проблемы своей деревенской общины. Более того, эти люди также принадлежали к коллективному сознанию групп, не имевших явных институциональных форм – например, могли быть потребителями и тем самым противостоять производителям и спекулянтам. В этом случае скопление не ослабляло, а, напротив, усиливало это сознание, как происходило на рынках или в очередях за хлебом. Можно даже утверждать, что внутри скопления индивид, освобождаясь от давления малых социальных групп, с которыми он связан в повседневной жизни, становится гораздо восприимчивее к идеям и чувствам, присущим более многочисленным коллективам, частью которых он тоже является. Наконец, каким бы случайным и разнородным ни было скопление, его члены все равно принадлежат обществу в самом широком смысле слова, и элементарное коллективное представление не может исчезнуть из их сознания – например, что каждый из них имеет право на защиту своей жизни и собственности. Так, линчевание рассматривалось как разновидность феномена толпы. На наш взгляд, линчевание как раз доказывает то, что в скоплении людей сохраняется коллективное представление о необходимости наказания того, кто посягает на безопасность или имущество одного из членов общества. Если скопление людей обращает свой гнев на жандарма или полицейского, проявляется более сложное коллективное представление о том, что блюстители общественного порядка сами могут нарушать личную свободу – либо по ошибке, либо намеренно – и поэтому должны находиться под контролем общества. В этом смысле паника была бы типичным феноменом скопления людей, или обычной толпы: когда ее члены убеждены в своей неспособности защитить себя коллективно от угрожающей их жизни опасности, социальная связь окончательно разрывается и каждому остается только спасаться бегством.
Из этих наблюдений следует два вывода.
1. Можно с уверенностью сказать, что для человека простое скопление людей, или обычная толпа, не существует. Дело в том, что мы определили скопление людей как нечто разнородное, но фактически оно никогда не бывает полностью таковым: его члены всегда в той или иной мере разделяют коллективное сознание, что, разумеется, не исключает наличия у скопления людей некоторых признаков скопления животных.
2. Так как элементы прежнего коллективного сознания у членов скопления людей только вытеснены на задний план их психики, то для их возвращения на первый план достаточного того или иного внешнего события, чтобы люди вдруг вновь испытали мощное чувство солидарности. Это внезапное пробуждение группового сознания, вызванное сильной эмоцией, придает скоплению людей новое качество, которое можно было бы назвать состоянием толпы. В современных высококультурных нациях, где очень развито гражданское чувство, этот феномен производит особенно сильное впечатление, когда внутри скопления людей распространяется весть об угрозе существованию нации, ее главе или ее жизненным интересам. Скопление людей мгновенно снова осознает себя как нацию.
Таким образом, нетрудно понять, как скопление людей может внезапно превратиться в революционное собрание. Для этого нужно (и достаточно), чтобы население ранее уже сформировало революционное коллективное сознание и чтобы произошло некое событие, которое вновь выведет его на первый план их психики, откуда оно было временно вытеснено причинами, образовавшими само скопление. Такое превращение будет тем легче, если скопление вызывает физиологическое перевозбуждение, как, например, религиозный праздник, или если оно по своей сути несет в себе коллективное сознание противостояния, как это было на рынке или в очереди за хлебом в период нехватки продовольствия.
Итак, мы приходим к выводу, что революционного собрания не бывает, или, если предпочесть использование слова толпа в расплывчатом значении, характерном для повседневного словоупотребления, революционной толпы не бывает без того, чтобы ранее не сформировалось соответствующее коллективное сознание.
Формирование такого сознания явно предполагает наличие определенных экономических, социальных и политических условий, которые варьируются в зависимости от конкретной ситуации и в конечном счете приводят к тому, что все, кого принято относить к третьему сословию, выступали против привилегированных и сторонников короля, поддерживавших репрессивные законы и к тому же часто происходивших из аристократии. Однако сознание третьего сословия было очень разнородно: крестьяне страдали от Старого порядка гораздо больше, чем горожане, и они непосредственно сталкивались с господским произволом, тогда как нехватка продовольствия, усиливавшая раздражение против привилегированных и подручных короля, одновременно раскалывала третье сословие, сталкивая бедных с богатыми, потребителей с производителями, горожан с крестьянами. В другие эпохи проблема приобретала совершенно иные формы. Так, в 1830 году преобладающую роль играло национальное чувство, хотя июльские дни также имели политический и социальный характер: бывшее третье сословие стремилось защитить Хартию и положить конец власти знати и духовенства; основным упреком королю и его сторонникам было то, что они пришли к власти благодаря национальным бедствиям; трехцветный флаг восстанавливал свое превосходство над белым. В феврале 1848 года политическая идея – всеобщее избирательное право и республика – сочеталась с классовыми конфликтами, обострившимися в результате экономического кризиса, а в июне 1848 года на первый план вышли исключительно классовые противоречия. Еще более сложным было восстание коммунаров в 1871 году.
Нет никаких сомнений в том, что революционное сознание формируется прежде всего в индивидуальных сознаниях, причем в некоторых из них этот процесс происходит быстрее, что естественно. Однако его коллективные черты возникают в результате взаимодействия между сознаниями. Как это происходит на практике?
Огромное значение имеет беседа. До недавнего времени недостаточность народного образования, трудности общения, материальные и политические условия почти не оставляли пространства для использования таких привычных нам средств пропаганды, как брошюры, газеты и открытые собрания. Беседа остается главным инструментом пропаганды и сегодня, так как только она способна вовлечь равнодушных. Однако самую большую роль в формировании коллективного сознания – по крайней мере, в прошлом – она сыграла иначе. Это происходило неосознанно и без заранее обдуманного намерения: люди в ходе повседневных разговоров оказывали друг на друга психологическое воздействие, объединявшее их представления. Поэтому нельзя считать, что революционное коллективное сознание формируется внезапно накануне революции – его зарождение своими корнями уходит в очень далекое прошлое. В 1789 году оно опиралось на народную память, на очень древнюю традицию, в формировании и передаче которой решающую роль сыграли вечерние беседы. Эта устная традиция уже содержала в себе уравнивание и процессы абстракции. Антагонизм между крестьянином и сеньором так же стар, как и сам феодальный строй, и проявлялся на протяжении истории через бесчисленные крестьянские восстания, память о которых сохранилась у народа если не в форме точных и подробных рассказов, то, по крайней мере, как эмоциональное впечатление.
Как только начинается революционное брожение, мощное влияние на развитие коллективного сознания начинает оказывать одна из типичных особенностей беседы – искажение новостей: новости преобразуются в соответствии с установками коллективного сознания, тем самым подтверждая его основные понятия и значительно усиливая эмоциональные элементы. В 1789 году и еще долго после этого распространение новостей происходило главным образом устно. Какой бы то ни было контроль отсутствовал из-за ограниченных возможностей коммуникации и прессы того времени, что во многом объясняет причины возникновения Великого страха.
Однако совершенно очевидно, что искажение новостей в разговорах никуда не исчезло и в последующие годы и особенно усиливалось во времена кризисов. Разумеется, речь идет не только о революционных кризисах – яркие примеры такого искажения дала Великая война.
Вслед за беседой идет пропаганда, которая также может способствовать формированию коллективного сознания с помощью печати, песен и выступлений. В 1789 году печать играла важную роль среди городской и сельской буржуазии, но она не затронула напрямую народные массы: вплоть до созыва Генеральных штатов публичные речи могли звучать только на городских избирательных собраниях. Однако с началом революции эта форма пропаганды получила мощное развитие и клубы были отчасти созданы для ее организации. После 1815 года пропаганда стала постоянной, и полностью подавить ее насильственными методами так и не удалось. Следует отметить, что пропаганда может принимать почти бессознательные формы, когда работник типографии, разносчик газет или бродячий певец из корыстных соображений начинает спонтанно приспосабливаться под коллективное сознание. Вот поэтому при изучении, например, формирования и распространения «наполеоновской легенды» необходимо уделять серьезное внимание таким жанрам, как альманахи, лубочные картинки и народные песни.
Наконец, коллективное сознание также развивается под воздействием принуждения, которое коллектив оказывает на индивида. Это воздействие имеет скорее моральный характер, но его значительно усиливает чувство спокойствия и безответственности, которое приносит конформизм. В то же время не следует упускать из виду и такой фактор, как страх потерять клиентов или остаться без работы, а по мере накала страстей все бо́льшее значение приобретает также страх перед физическим насилием или посягательством на имущество.
Изучением как раз этих различных факторов могли бы успешно заниматься историки. Разумеется, ученым трудно различить и еще труднее собрать в достаточно большом объеме следы их воздействия, так как никаких готовых материалов по этой проблематике в архивах нет. Однако необходимые элементы все же существуют. Любое исследование о «социальном духе» или «общественном мнении» должно включать описание экономических, социальных и политических условий, а также реконструкцию коллективного сознания, являющегося их отражением, с точным указанием методов, с помощью которых это сознание формировалось. К сожалению, нельзя сказать, что среди множества книг с названиями, вселяющими подобные надежды, много таких, которые по-настоящему их оправдывают.
Интеллектуальные операции, с которых начинается интерментальное воздействие, выявляются историком только путем индукции и, строго говоря, не входят в сферу его компетенции. Похоже, что вначале происходит процесс уравнивания: например, ответственность за все обиды, которые каждый крестьянин мог испытывать индивидуально, полностью возлагается на конкретного сеньора, а потом – на всех сеньоров вообще, и каждый из них несет коллективную ответственность за все жалобы. Даже сегодня бывает, что различные виды феодальных повинностей в их бесконечном разнообразии описываются так, как если бы каждый крестьянин неизменно нес их все одновременно. Естественным следствием уравнивания, или нивелирования, является формирование некоего абстрактного образа типичного сеньора, из-за чего становится все труднее различать индивидуальные особенности конкретных сеньоров или, по крайней мере, все меньше хочется учитывать их возможную умеренность или доброжелательность. Во время бунтов крестьяне нередко извинялись за насилие по отношению к «такому доброму сеньору», что не мешало им сжигать его архивы. В Л’Иль-сюр-ле-Ду Артур Юнг, когда его спросили, не является ли он сторонником аристократов, решительно это отверг, но добавил: «А если бы я был сеньором, что бы тогда случилось, друзья мои?» – «Что бы было тогда? – сурово переспросили они. – Вас бы просто повесили, потому что, вероятнее всего, вы это заслужили». Однако следует признать, что этот процесс нивелирования никогда не был доведен до полного совершенства: на протяжении всей революции были случаи, когда сеньорам удавалось избежать изгнания, и они спокойно оставались в своих замках даже в разгар Террора, потому что их бывшие вассалы не испытывали к ним никакой личной вражды.
Коллективное представление о сеньоре приписывает ему порочные эгоистические наклонности, заставляющие его всеми средствами противодействовать реформам, которые угрожали бы его господству. Вполне можно допустить, что крестьяне так воодушевленно приписывали ему эти наклонности, потому что их собственные владения имели для них огромное значение: они прекрасно понимали, что на месте сеньора действовали бы точно так же. Как только они узнали о созыве Генеральных штатов, они восприняли эту новость как доказательство того, что Людовик XVI стремится облегчить их бедственное положение, и, поскольку в их представлении этого можно было добиться только путем сокращения по крайней мере части налогов, отмены всех феодальных повинностей и десятины, они пришли к выводу, что привилегированные сословия будут пытаться любой ценой помешать проведению реформ, расплачиваться за которые придется им самим. Отсюда родилось подозрение о существовании «аристократического заговора», которое впоследствии очень часто подтверждалось в сопротивлении привилегированных голосованию по числу избирателей и в попытке разогнать Национальное собрание силой. Это подозрение стало важнейшей особенностью революционного коллективного сознания 1789 года. В последующие годы оно было еще больше усилено вмешательством иностранных держав, но ожидание тайного сговора между французской знатью и европейской аристократией витало в воздухе уже с 1789 года.
Как только был сформирован образ врага, неспособность простого человека проанализировать причины экономического кризиса (впрочем, порой это не под силу и так называемым специалистам) неизбежно приводила к усилению мрачности этого образа – особенно в неблагоприятных материальных условиях. Между постоянными злоупотреблениями и временными проблемами, обусловленными отсутствием работы и нехваткой продовольствия, не было никакой разницы: господствующий класс считался ответственным за все – впрочем, не всегда без основания. Именно это произошло в 1788–1789 годах, когда бурному подъему революционного движения во многом способствовал экономический кризис. То же самое повторилось в 1848 году, только тогда гнев народа обрушился на буржуазию. В 1789 году обвинения в спекуляции были выдвинуты против сеньоров, сборщиков налогов и сторонников королевской власти. Более того, нехватку продовольствия объяснили «аристократическим заговором»: враги третьего сословия якобы намеренно создали голод, чтобы наказать народ за неповиновение. Убийства Фулона и Бертье произошли именно из-за таких подозрений.
Если представления, которые формировались о врагах, отличаются мрачностью, то представления о страдающем классе, напротив, внушают оптимизм. В годы революции беднякам приписывали все возможные добродетели. Правда, эта тема активно эксплуатировалась в литературе еще со времен Жан-Жака Руссо, и ответственность за те штампы, которые успешно перекочевали в парламентские речи и газеты того времени, лежит скорее на литературе, а не на коллективном сознании самих санкюлотов. Однако нет никаких сомнений в том, что народ сам по себе создал образ идеального санкюлота, основным признаком которого была как раз бедность. Даже сегодня профсоюзный или социалистический активист более или менее осознанно представляет себе пролетария, исходя из собственного образа, наделяя его идеализмом и бескорыстием, которыми он сам лично обладает.
Отсюда следует, что для достижения социального блага и обеспечения счастья всего человечества нужно всего лишь уничтожить враждебный класс, а поскольку от этого зависит личное счастье каждого, то все представители угнетенного класса горят пылом, который часто полностью отсутствует у господствующего класса. Но революционеры об этом не знали или не хотели в это верить. Они приписывали врагам ту страсть, которой были одержимы сами, но так как эти враги были богаты, обладали поддержкой государства и имели в 1789 году оружие, многочисленных слуг и более или менее укрепленные замки, то их сила переоценивалась и их очень боялись. Сегодня мы знаем, что в 1789 году французская аристократия почувствовала опасность слишком поздно, что она ничего не сделала для организации «подавления» третьего сословия, в котором ее обвиняли, и что королевский двор проявил поразительную неспособность, пытаясь осуществить переворот. Вероятно, поэтому историки долгое время не придавали никакого значения теории «аристократического заговора», оказавшей огромное влияние на народные массы. В этом, кстати, кроется ключ к пониманию многих событий, и так мы получаем убедительное доказательство того, что настоящим историкам недостаточно рассказать, как все происходило в действительности при дворе и в замках – необходимо в первую очередь показать, как сами революционеры понимали происходящее, но это уже вопрос изучения коллективного сознания.
Нам остается сказать несколько слов об эмоциональных и моральных чертах, присущих революционному сознанию. Самыми поразительными из них, на наш взгляд, являются тревожность и надежда.
Как видно из вышеизложенного, тревожность объясняется сама собой. От врага, каким его представляли, можно было ожидать всего. В 1789 году считалось, что дворяне позовут на помощь королевские войска, иностранные державы и «разбойников» – то есть бродяг и нищих, число которых резко выросло из-за безработицы и голода. 14 июля казалось вполне логичным объяснить предательством, совершенным по сговору, безрассудные действия коменданта Бастилии, который внезапно приказал открыть огонь по толпе, не сделавшей ни одного ружейного выстрела, а затем и по делегации от мэрии с белым флагом. К концу июля тревожность переросла в страх. На протяжении всей Французской революции она проявлялась в форме подозрительности, и она также повлияла на принятие закона о подозрительных. Подозрительность превратилась в болезнь. Мы не будем обсуждать, было ли нормально или нет то, что революционеры подозревали своих противников в организации сопротивления. Однако необходимо отметить, что, даже если согласиться с необоснованностью подозрений до июня 1789 года, они стали вполне оправданными после предпринятой королевским двором попытки государственного переворота. Все современные данные о заговорах последующих лет и о призывах к иностранной интервенции свидетельствуют о том, что для подозрений все же были веские основания.
Эта тревожность не имела ничего общего с трусостью. Было бы наивно отрицать, что она заставила многих людей проявлять осторожность и что во время Великого страха она часто перерастала в панику, однако на самом деле термин «Великий страх» не совсем точен, поскольку связанные с ним события гораздо лучше характеризуются очень быстрой реакцией, побудившей революционеров вооружиться для защиты и нанесения ответного удара. В городах же известие о военном перевороте, начавшемся 11 июля с отставки Неккера, не вызвало никакого страха, а породило сильнейший всплеск возмущения и очень конкретные меры защиты от королевской власти. Конечно, среди сторонников революции смелость, дерзость и наступательный дух распределялись очень неравномерно, но в своей окончательной форме революционное сознание безусловно включало в себя эти качества. Перед лицом опасности довольно широко была распространена классовая солидарность. Начиная с весны 1789 года к подозрительным людям обращались с вопросом: «Ты из третьего сословия?» Еще шире – поскольку оно сопровождалось меньшими рисками – было распространено стремление к наказанию, смешанное с ненавистью и жаждой мести, из чего следовали убийства, разрушения и поджоги замков. Но было бы слишком упрощенно приписывать эти излишества «коллективному безумию» «преступной толпы». В таких случаях революционные собрания отдавали себе отчет в своих действиях и не чувствовали себя виновными, а, напротив, были убеждены в справедливости и обоснованности кары. Даже участники сентябрьских убийств иногда заботились о создании видимости суда. На протяжении всей революции можно порой уловить идею «народного правосудия» – пусть наспех организованном и применяемом более чем примитивным образом. Все же оно явно заслуживает серьезного изучения, которое могло бы пролить немало света на революционное коллективное сознание в частности и даже на коллективное сознание народных масс вообще. Точно так же, когда крестьяне систематически разрушали или поджигали замки, хотя могли бы ограничиться уничтожением архивов, если бы беспокоились только об отмене феодальных прав, это было не безумием, а желанием наказать сеньора путем лишения его столь дорогого для него имущества, к тому же являющегося символом и основой его власти.
Однако еще более важным, чем упомянутые выше черты, нам представляется то чувство надежды, которое мы в самом начале поставили на первый план наряду с тревожностью. Как только будет сокрушена порочная воля господствующего класса, сразу же наступит всеобщее счастье. Оптимистичное представление, которое революционный класс формирует о самом себе, исключает любые трудности – достаточно лишь исчезновения господствующего класса. В этом отношении революционное коллективное сознание явно напоминает религиозный милленаризм: революцию тоже можно считать «благой вестью». Вероятно, именно потому, что Французская революция была в первую очередь великой надеждой, ее часто изображали как религиозный кризис. Возражения против такого подхода совершенно очевидны. Но нельзя не согласиться с тем, что описанное нами чувство отчасти стало источником революционных культов: новое общество, которое рождается или должно родиться, поклоняется самому себе, осознавая свое несовершенство. Альбер Матьез был прав, когда пробовал применять идеи Эмиля Дюркгейма при изучении революционной «религии». Именно надежда, по крайней мере отчасти, объясняет бескорыстие и дух самопожертвования – одним словом, идеализм, – который проявляли во времена всех революций столь многие безымянные восставшие, солдаты и «активисты».
В эмоциональных особенностях революционного сознания учитывается стремление к действию, которое отличает революционное собрание от простого скопления людей. В подобные времена, когда люди собираются для праздника, состояние толпы, которое мы определили выше, возникает с самого начала и без какого-либо внешнего события, и это состояние уже является действием, потому что оно неразрывно связано с решимостью создать новое общество. Когда же люди сознательно собираются, чтобы вступить в бой, мы имеем дело с революционным собранием в своей самой характерной и чистой форме. Резкое превращение скопления людей в революционное собрание, напротив, требует вмешательства внешнего события, пробуждающего аффективные эмоции: это может быть ссора между покупателем и продавцом на рынке, дерзкие выкрики в очереди у пекарни, приезд сборщика налогов в деревню или, во времена страха, весть о приближении разбойников. Однако во всех этих случаях всегда рождается воля к действию – оборонительному или наступательному.
Наконец, эти особенности подсвечивают связи революционного собрания с социальными процессами и то, как коллективное сознание склонно спонтанно создавать новые институты. В обывательском представлении революционное мышление и революционные собрания чаще всего считаются разрушительными. И действительно, собрание – независимо от того, имеет ли планируемое им действие оборонительный или наступательный характер, – всегда нарушает законность. Революционное коллективное сознание еще опаснее, поскольку сразу же после возникновения оно стремится расшатать социальные структуры, оспаривая их легитимность и подрывая авторитет представителей традиционной власти. Ведь всякое учреждение зиждется на убежденности в его справедливости и полезности и существует только до тех пор, пока его представители внушают уважение и доверие. Однако не следует забывать о том, что если у собрания, возникшего из скопления людей вследствие внезапной трансформации, организация отсутствует как таковая, то сугубо добровольное собрание, напротив, само создает свои структуры и выбирает представителей власти. Так, на следующий день после 14 июля революционный народ организовался в Париже в национальную гвардию и округа, которые затем стали секциями. Именно эти батальоны национальной гвардии сыграли решающую роль в восстаниях 1792 и 1793 годов. В ходе июльских волнений 1789 года революционеры повсеместно заменяли прежние власти комитетами, избранными ими. При этом нужно в первую очередь обратиться к коллективному сознанию, чтобы по-настоящему понять созидательную силу революционного движения. Дело в том, что коллективное сознание обеспечивает новой власти должный авторитет, признавая ее необходимость и выражая ей доверие. Представители власти могут быть избранными: Учредительное собрание обязано своим небывалым престижем и авторитетом прежде всего революционному коллективному сознанию. Но лидеры могут также внезапно обнаружиться в ходе революционных событий. Более того, сами представители часто выбираются своими избирателями благодаря своей деятельности или публичным выступлениям. Итак, здесь мы затрагиваем вопрос о «вожаках», который сам по себе заслуживает отдельного изучения. Слово «вожак» приобрело пренебрежительный оттенок, и, хотя невозможно отрицать, что среди вождей действительно есть бескорыстные идеалисты, жертвующие своими личными интересами и даже жизнью ради дела революции, встречаются и те, кто, напротив, относится к числу провокаторов или людей, извлекающих выгоду из своего влияния, которого они сумели добиться; еще больше тех, кто сгорает от желания играть заметную роль из самолюбия, тщеславия или властного от природы характера. Между тем следует признать, что у нас нет никаких доказательств того, что среди вожаков больше продажных людей. Что касается других, то чаще всего их характер складывается из многих составляющих. Тщеславие, амбициозность и властность вовсе не исключают наличия искренних убеждений, и нельзя даже утверждать априори, что тот, кто извлекает выгоду из своего влияния, вовсе не разделяет взглядов и увлечений тех, кого он ведет за собой. Вожаки – такие же люди, как и те, кто защищает существующий порядок, и их поведение тоже определяется многими сложными мотивами, среди которых бескорыстие и любовь к общему благу далеко не всегда занимают главенствующее место. В любом случае, какими бы ни были их скрытые мотивы, к вожакам прислушиваются лишь тогда, когда их речи и приказы соответствуют коллективному сознанию: оно наделяет их авторитетом, и они получают только потому, что дают сами. Поэтому их положение трудно, а их престиж часто бывает недолговечным, так как один из важнейших элементов революционного коллективного сознания – это надежда, а доверие к вожакам исчезает, если события не оправдывают ожидания.
Созидательная эффективность революционных движений, впрочем, зависит от степени охвата и силы коллективных представлений, в чем можно убедиться прежде всего при изучении восстаний, вызванных нехваткой продовольствия. Если бунтовщики видели причину своих бед только в жадности конкретного торговца, который находился перед ними, то в случае успеха они ограничивались введением рыночного регулирования или определенными мерами поддержки. Если же они, напротив, обвиняли в сговоре с перекупщиками муниципалитет и королевских уполномоченных, то могло быть и так, что они отнимали у них власть и передавали ее выбранным ими органам. И наконец, если они ставили под вопрос саму центральную власть и понимали, что для борьбы с нехваткой продуктов и их дороговизной были необходимы законодательные меры, фиксированные цены, реквизиции или создание государственной монополии на продовольствие, тогда восстание могло привести, как это было в 1793 году, к полной перестройке экономики. Следует также отметить, что эффективность революционных движений зависит и от его территориального охвата: если оно ограничено небольшой частью государства, реакция или инертность большинства быстро приведет его к провалу. Великие революции охватывают всю или почти всю территорию государства. Вот поэтому революционные партии стремятся к единству, а контрреволюционные или консервативные – к партикуляризму или федерализму. В этом можно видеть частный случай более общей проблемы, которую нам остается рассмотреть – влияние самого факта скопления людей или собрания на индивидуальное сознание, а также на коллективное сознание. Это влияние зависит от их плотности и протяженности.
Пытаясь дать определение революционному собранию и объяснить формирование поддерживающего его коллективного сознания, мы до сих пор опирались только на индивидуальную психологию и интерментальное взаимодействие. Однако это совсем не означает, что роль скоплений людей, о чем мы говорили в начале этого исследования, с исторической точки зрения можно считать несущественной. Как раз наоборот! Поскольку революционное коллективное сознание формируется посредством беседы и пропаганды, то его укреплению способствует все, что обеспечивает прямой контакт между людьми. Очевидно, что в те времена, когда пропаганда через печатные материалы и открытые собрания еще не применялась так широко или не достигала масс напрямую, скопления людей играли решающую роль. Тем не менее из того, что было сказано выше, следует вывод, что нет никакого различия между психическими процессами, происходящими в скоплениях, и теми, которые проявляются в повседневной коллективной жизни, когда люди оказывали друг на друга интерментальное воздействие через прерывистый контакт. У этих процессов одинаковая природа – скопление только ускоряет их течение.
Настал момент задаться вопросом, исчерпывает ли такое понимание реальность и не оказывает ли само по себе скопление людей и собрание – даже самим фактом своего существования – особого давления на индивида? Утвердительный ответ не вызывает сомнений. Прежде всего, от скопления исходит впечатление силы, желание противостоять которой было бы безумием со стороны индивида. Если принуждение способствует формированию коллективного сознания, то скопление за счет своей массы придает этому принуждению особую эффективность. Более того, оно оказывает давление, аналогов которому в прерывистых контактах между людьми не существует. Внутри скопления индивид испытывает воздействие не только из-за стремления к чувству спокойствия, которое обеспечивает конформизм, и не только из-за страха перед возможным насилием со стороны ему подобных. Скопление одной только своей массой разрушает волю к сопротивлению почти так же, как это делает гроза и разбушевавшийся океан.
Однако скопление воздействует особенно результативно сразу после того, как революционное коллективное мышление выходит на первый план сознания, поскольку оно побуждает к действию. Это чувство коллективной силы, которое навязывает коллективное сознание колеблющимся, одновременно побуждает всех присутствующих к активному противостоянию политической или социальной власти, оказывающей им сопротивление. Скопление людей, массовое собрание – это не цифры, а реальные силы, которые в политическом противостоянии придают значимость численному перевесу, делая его видимым и ощутимым. Оно особенно сильно воздействует на наиболее эмоциональных людей и объясняет отвагу, внезапно возникающую у некоторых во время бунта, а также появление в ходе народных протестов вожаков, ранее не принимавших заметного участия в пропаганде и пропадающих после завершения беспорядков. Вместе с тем в скоплении людей ослабевает или исчезает чувство индивидуальной ответственности. Этот процесс частично происходит неосознанно: по мере усвоения коллективного мышления индивид становится его инструментом, и его действия перестают быть независимыми. Однако он может происходить и осознанно: индивид рассчитывает, что в толпе его не узнают, или что никто не станет свидетельствовать против него, или что невозможно будет наказать всех, кто участвовал в беспорядках. Наконец, нужно обязательно упомянуть тревогу, возникающую в ожидании событий. В скоплении людей, которое образовалось в результате реакции на угрозу, как это было, например, во время Великого страха, и тем более в собрании, организованном с целью восстания, люди оказывают друг на друга интерментальное и, возможно, физиологическое влияние, вызывающее нервное возбуждение и усиливающее тревожность до предела. В этом случае они пытаются избавиться от тревожности своими действиями, в некотором роде опережая события.
Нам остается только указать последнее направление в исследовании. Мы попытались установить различие между скоплением людей и добровольным собранием. Однако теперь мы должны сказать, что в некотором отношении второе всегда участвует в первом. Когда формируется собрание, оно не может помешать присоединению к своей массе не представляющих интереса и опасных элементов – людей, стремящихся воспользоваться ситуацией, или провокаторов. Это присоединение приводит к частичной утрате его однородности – собрание снова становится разнородным, как скопление людей, хотя и в меньшей степени. На собрание также отчасти влияет топографическая конфигурация – вероятно, тоже в меньшей степени по сравнению со скоплением людей. Однако разрушения, совершаемые толпой мятежников или взбунтовавшихся крестьян, зависят не только от их ненависти к тому или иному человеку или к тем или иным властям: иногда они направлялись в одно место и обходили стороной другое, потому что улицы и дороги были проложены так, что вели их к определенному дому или замку. Наконец, нельзя исключать заражение движением, которое позволяет обнаружить в скоплении людей признаки скопления животных, но этот фактор не играет никакой роли вопреки утверждениям Лебона. Разрушения замков, физическое насилие и убийства создают впечатление, что некоторые люди начинают бесчинствовать потому, что они видят, как это делают другие. Возможно, они бы не совершали никаких бесчинств, если бы не попали под влияние коллективного сознания, но также не факт, что все бесчинства совершались осознанно, поэтому те, кто подает пример, несут особую ответственность. Уместно даже предположить, что в тех явлениях, которые мы попытались классифицировать и описать, участвует некий физиологический магнетизм, способный играть определенную роль в формировании коллективного сознания, переходе к действию и заражении движением: ничто так не способствует его развитию, как скопление людей и собрание.
Следует признать, что между Лебоном, который применительно к толпе предполагает отождествление животного начала с большинством людей, и теми, кто, напротив, видит в толпе лишь соединение автономных индивидов, мы заняли промежуточную позицию. На наш взгляд, и в том и другом подходе основным упущением является то, что не учитывается коллективное сознание. Мы охотно согласимся с Лебоном в том, что коллективное сознание стремится подавить в индивиде свойственный человеку критический дух, но мы не разделяем его точку зрения, в соответствии с которой это сознание возникает чисто механически, без участия процессов, обусловливающих формирование любого индивидуального сознания. Коллективное сознание, а следовательно, и сознание революционных толп не имеет ничего общего с возвращением к животному состоянию.