В период Великого страха в городах и сельской местности произошло множество политических действий и беспорядков, ответственность за которые часто приписывают самому страху, особенно если придерживаться теории заговора. На самом деле точно определить его реальное влияние трудно. Прежде всего, не стоит рассматривать как единое целое все дни между 20 июля и 6 августа, так как паника разразилась не везде одновременно. Также важно помнить, что страх перед разбойниками и Великий страх – это разные явления. Наконец, совпадение событий еще не означает существование причинно-следственной связи: это особенно очевидно для тех регионов, где волнения начались еще до начала паники. Это касается и соседних с очагами восстаний территорий. Так, в Брессе во время дней паники наблюдались сильные волнения: 26 июля в Вонна местными крестьянами был разграблен замок Беост. В Туассе уничтожили феодальные документы. То же самое произошло 27 июля в Пон-де-Веле; 28 июля в Арле́ жители потребовали у герцогини де Бранкас вернуть документы. Впрочем, брожение сыграло свою роль: похожие инциденты происходили у ворот города Бур и в Ромне, и, учитывая пример соседнего Макона, нельзя утверждать, что все было бы точно так же без паники. Это наблюдение также подтверждается тем фактом, что волнения продолжались и в регионах, не затронутых паникой, наравне со всеми остальными. Поэтому ей нельзя приписывать ни беспорядки 3 и 4 августа в Руане, ни события, в ходе которых в конце июля или начале августа были свергнуты муниципалитеты в Фюме, Мариамбуре (Валлония) и Живе, ни растущую независимость крестьян Лотарингии, Эно и Камбрези по отношению к сборщикам налогов и сеньорам. Стоит отметить, что рост независимости нередко сопровождался актами насилия. Также следует добавить, что в городах паника, напротив, скорее способствовала восстановлению единства ради общей защиты: она почти всегда приостанавливала или сглаживала муниципальные конфликты, а не вызывала их. Наконец, повторим еще раз: формирование комитетов и вооружение народа начались задолго до возникновения паники. Ошибочно было бы считать, что только после нее во всех деревнях вдруг появились отряды ополчения. Во многих местах ждали прокламации от 10 августа, и немало деревень обзавелись национальной гвардией только в 1790 году.

Несмотря на все эти оговорки, сомневаться в силе воздействия Великого страха не приходится. В большинстве случаев комитеты и отряды городского ополчения находились еще в зачаточном состоянии или существовали только на бумаге. Великий страх принудил комитеты к организации и дал им возможность показать себя на деле: ополченцам пришлось собираться, добывать оружие и боеприпасы. Благодаря Великому страху идея вооружения проникла в небольшие пригороды и деревни. Великий страх укрепил солидарность между городами и окружающими их окрестностями, а также между самими городами до такой степени, что можно сказать, что в ряде провинций истоки федеративного устройства восходят к концу июля 1789 года. Но все же не будем преувеличивать: по мере приближения разбойников многие думали только о бегстве; вооружения не хватало, и огромное множество ополченцев не имели ружей; крестьяне, выступая в поход, вооружались лишь вилами или палками; очень быстро наступила усталость от дозоров, и никто не думал об обучении обычных людей военному делу. Тем не менее, с общенациональной точки зрения, вызванная паникой реакция стала важным событием. По сути, речь шла о первом опыте всеобщей мобилизации, в ходе которой часто проявлялся боевой дух Революции – особенно в девизах, уже напоминающих 1792 год и II год Республики. В Юзерше ополченцы украсили себя эмблемой с девизом «Победить или умереть», а в Безансоне 50 юношей из ставшего известным предместья Баттан создали роту с флагом, на котором было написано:

Это чувство национального единения и гордости неотделимо от революционного бурления. Если народ восстал, так только для того, чтобы сорвать заговор, инструментом которого были разбойники и иностранные войска, и завершить разгром аристократии. Так Великий страх сильно повлиял на социальный конфликт посредством бурной реакции, которую он вызвал: среди представителей третьего сословия ярко проявилась классовая солидарность, а на этой основе сформировалось более ясное осознание их силы. Аристократия совершенно не заблуждалась в этом отношении. «Мадам, – писал 28 июля управляющий герцогини де Бранкас, – народ стал хозяином, и он слишком просвещен. Он знает, что он сильнее всех».

Великий страх довольно часто оборачивался против знати и высшего духовенства, которые считались его подстрекателями. Чаще всего все сводилось к ропоту или угрозам. Так было, например, в Сен-Жироне с г-ном де Терсаком, продолжавшим ходить сквозь толпу, которой он внушал уважение своей невозмутимостью. Однако иногда дело доходило почти до насилия: 7 августа в Баньер-де-Бигоре реальная опасность угрожала г-ну де Жо́ссу, председателю парламента в По. 2 августа в Сент-Африке было совершено нападение на жилище покинувшего Собрание депутата от дворян г-на де Монка́льма. Довольно часто приходилось сталкиваться и с издевательствами. В Мондидье крестьяне заставили дворян надеть кокарды и кричать: «Да здравствует третье сословие!» Таких случаев было много. Замки вызывали подозрения как никогда прежде – их проверяли все чаще. 31 июля в Морьяке заподозрили, что г-н д’Эспеншаль укрывает у себя в замке влиятельных особ. Также проверяли замки в Танне (Невер), Альмане (Аженуа), Анане (близ Тулузы). Как правило, выдвигались требования накормить и напоить ополчение, а иногда даже заплатить ему. Некоторые замки угрожали поджечь, как это было, например, в Шофае (Форе). Некоторые замки были ограблены, среди которых резиденция епископа Каора в Меркюэсе или имение шевалье де ла Руандьера в Сен-Дени-д’Анжу (24 июля). Во Фретуа, в Пикардии, крестьяне обыскали замок в поисках якобы спрятанного там зерна. Ими руководил отставной солдат, уроженец этих мест и бывший лакей сеньора, прибывший накануне из Берри, где он служил егерем. Он проезжал через столицу и был в курсе известных событий. Крестьяне повсеместно возвращали себе отобранные у них ружья, истребляли голубей, а где-то даже требовали отмены сеньориальных прав, как, например, в Ла-Клейете (Форе) и Бене (Сентонж). Однако, несмотря на очевидную связь этих эпизодов с Великим страхом, их порой преувеличивали: так, Тэн говорит о девяти сожженных в Оверни замках, в то время как фактически не сгорел ни один. Судя по всему, в большинстве провинций инциденты были незначительными, особенно если сравнивать их с масштабами движения, но, следуя за крестьянскими бунтами, они в конце концов явно запугали аристократию.

Тэн обеспечил широкую известность делу в Секондиньи, небольшом городке в Пуату к югу от Партене, но материалы судебного дела говорят о том, что истец Депре-Монпеза стал в первую очередь жертвой собственной оплошности и неосмотрительности. Получив рано утром письмо от субделегата из Ла-Шатеньере с сообщением о скором прибытии разбойников, он велел бить в набат и разрешил помощнику собрать дровосеков, работавших в соседнем лесу. Потом он вернулся домой и больше никуда не выходил. Дровосеки пришли вместе со своим старшим мастером и сторожем графа д’Артуа, чтобы присоединиться к местным жителям, но утро прошло без новостей – никто ничего не знал. В конце концов люди отправились к Депре и застали его за обедом. Он пообещал поехать в город, но так и не поехал. Его заподозрили в предательстве, так как было известно, что он, как и еще несколько человек, являлся избранным делегатом для связи с депутатами от дворянства в Генеральных штатах. Более того, «прошел слух о намерении убить какого-то рабочего». Около половины пятого вернулась уже разгневанная толпа: «Ну что, попались, господин синдик, господин представитель дворянства – вы у нас в руках… Так вы из третьего сословия или нет? Мы ждем напрасно: вы хотите обмануть нас и затягиваете время. Мы хотим, чтобы нам заплатили». Депре заставили надеть кокарду и отвели к нотариусу Эско, где ему пришлось подписать отказ от фискальных привилегий. Он довольно красноречиво утверждал, что с ним плохо обращались, и поверить в это несложно. По его словам, некоторые рабочие говорили, будто у стражника Тальбо есть «письмо с приказом нападать на местных дворян и беспощадно убивать всех, кто не согласится отказаться от своих привилегий, а также жечь и грабить их замки с обещанием, что им не только ничего за это не будет, но и, напротив, они еще получат вознаграждение». Эта история вполне отражает дух того времени, породивший крестьянские бунты – Великий страх только представил такую возможность. Депре сразу же упомянул заговор и обвинил нотариуса Эско и портного по имени Жиго, которые, находясь под арестом, заявили, что были с ним в ссоре и что он оклеветал их, чтобы отомстить им. Из материалов дела следует, что они действительно могли своими высказываниями подтолкнуть собравшийся народ к решительным действиям: вернувшись из Ньора, Эско рассказывал, будто там убили дворянина, не согласившегося подписать такой отказ, а приехавший из Нанта Жиго утверждал, что там грабили и сжигали замки с разрешения короля и что надо поступать так же. К этому он добавил, что ездил в Нант, «чтобы стать масоном». Маркиз Мари де Ру в своей работе «История революции во Вьене» увидел в этом доказательство связи Жиго с революционерами. Хотя этот портной и не был бедняком, он явно не принадлежал к числу тех, кого обычно принимали в масонские ложи, и его заявление выглядит странным. Но допрашивавший его и не сочувствующий революции судья не придал его словам никакого значения. В конечном счете Депре отделался лишь страхом и должен был винить прежде всего самого себя.

Графиня де Брольи, к которой 2 августа в замок в Рюффеке пришли крестьяне с ее земель, без всякого ущерба для себя вышла из этой неприятной ситуации, приказав вернуть им ранее конфискованные ружья. Куда меньше повезло управляющему фермами в Бене (Сентонж) Полиану: 30 июля охваченная паникой толпа полностью разгромила фермерские конторы и разграбила его личное имущество, а пытавшийся помочь ему граф де Монтозье был вынужден отречься от своих прав. Еще более печальна была судьба барона де Друэ, героя трагикомедии в Сент-Анжеле, в Лимузене: его история облетела почти всю Францию. 1 августа, получив тревожные вести, барон во главе своих вассалов отправился на помощь соседям, которые приняли отряд за приближающихся разбойников. Друэ прервал поход и стал дожидаться прибытия местных властей, которые, выслушав его объяснения, пригласили его на обед, в то время как его люди остались ждать в лагере. Однако жители Сент-Анжеля не поверили в благие намерения дворянина, и вскоре начался бунт. Отряд Друэ разбежался, несколько человек попали в плен. Бунтовщики хотели убить не только самого Друэ, но и приехавшего к нему в лагерь барона де Белине. Их удалось спасти только отправив связанными в Мемак, где они оказались в не меньшей опасности, и поэтому их решили перевезти в Лимож. Дорога была тяжелой, так как народ считал их главарями разбойников. В Лиможе баронов посадили в тюрьму, и, хотя комитет быстро установил их невиновность, освободить пленников он так и не решился. Уже 12 августа в Орильяке вышел памфлет, воспевающий «победу жителей Оверни над аристократами». Друэ пришлось опубликовать манифест в свою защиту, и только 7 сентября он был освобожден по приказу самого Национального собрания.

Как бы ни были досадны эти волнения, они не разоряли целые провинции, как это происходило во время крестьянских восстаний до Великого страха, и не приводили к гибели людей. К сожалению, так было не всегда: Великий страх все же стал причиной трех убийств и крестьянского восстания в Дофине.

Убийства произошли в Баллоне (провинция Мэн) и в Пузене (Виваре). 23 июля в Баллоне толпа растерзала Кюро и де Монтессона, которых она разыскивала перед этим в Нуане: Кюро, помощник мэра в Ле-Мане, имел репутацию спекулянта, а депутата от дворянства де Монтессон, покинувшего Собрание и вышедшего в отставку, едва не утопили в Савинье еще 18 июля. В Пузене погиб морской офицер д’Арбалетрие, приехавший 29 июля из Лориоля к другу и сообщивший, что тревога была ложной. К несчастью, пришла вторая тревога, и толпа решила, что он хотел обмануть ее, действуя в интересах разбойников. По свидетельствам очевидцев, когда ему стали угрожать, он выхватил шпагу, но тут же был обезоружен. Его попытались спасти посредством ареста, но толпа ворвалась в тюрьму и он был убит. Это единственные убийства в ходе крестьянских бунтов эпохи Великого страха, следы которых нам удалось обнаружить. Во многих трудах, в частности у Тэна, упоминается имя некоего г-на де Барраса, якобы расчлененного в Лангедоке. Все эти упоминания восходят к одному и тому же источнику – второму письму Лалли-Толендаля к своим доверителям, но, к сожалению, место злодеяния в нем не указано. Нам не удалось установить, кто был этот дворянин, где он жил и действительно ли он стал жертвой такого преступления. Остается только удивляться тому, что в других документах того времени нет никаких сведений об этом случае – в отличие от многих посягательств на преступления, которых на самом деле никогда не было. Поэтому, пока не появятся новые данные, можно полагать, что неизвестный информатор Лалли-Толендаля ошибался или, по крайней мере, сильно приукрасил свой рассказ.

Что касается крестьянского восстания в Дофине, его подробно описал г-н Конар в своей книге «Страх в Дофине», поэтому мы ограничимся здесь кратким изложением. Восстание началось с того, что 27 июля в Бургуэне собрались крестьяне из окрестных деревень после паники, пришедшей из Пон-де-Бовуазена. Они заночевали под открытым небом и в ярости обрушились на дворян, обвиняя их в том, что те намеренно сеяли панику, чтобы досадить им и заставить потерять рабочий день. Крестьяне решили, что раз уж они собрались, то надо воспользоваться случаем и отомстить, так как больше им такой возможности не представится. В 6 часов утра 28 июля они пошли к западу от города сжигать замок председателя Во, затем разделились на группы и стали постепенно вовлекать в беспорядки все деревни. В течение 28 и 29 июля один за одним запылали замки вдоль Бурбра и западнее этой реки. Вмешались лионцы, и им удалось ограничить разрушения, но крестьяне поднялись до Роны и подожгли на ее южном берегу другие замки, среди которых самым красивым был замок барона д’Антона. 30 июля бунтовщики продвинулись на восток от Бурбра и, переходя от деревни к деревне, дошли до местности напротив Ланьё, где прибывшие на этот раз на помощь деревне Кремьё лионцы спасли монастырь Ла-Салетт и обратили крестьян в бегство. Тем временем волнения охватывали все бóльшую территорию от Бургуэна до Роны и Гьера, хотя и были менее разрушительными, так как там не происходило поджогов. 31 июля лионцы пресекли беспорядки и там после стычек в Салиньоне и Сен-Шефе. Территория бунтов расширилась к юго-западу: 31 июля был совершен очередной поджог – сгорел замок председателя д’Орнасьё. Волна бунтов докатилась до окрестностей Пеаж-де-Русийона, где 3 августа удалось спасти замок Терр-Ба́сса. Пострадал и Ланс-Лестан, где в ночь с 31 июля на 1 августа запылал замок Ла-Сон. На юго-востоке крестьян некоторое время сдерживали дошедшие до Вирьё ополченцы из Гренобля, но 1 августа они отступили и беспорядки охватили близлежащие окрестности. Новых поджогов замков не было, но серьезные инциденты происходили вплоть до 9 августа. Крестьянское восстание в Дофине не уступало, а, возможно, даже превосходило восстание в Маконе по масштабам и разрушениям. Генеральный прокурор Рено сообщил о 80 пострадавших замках, девять из которых были сожжены.

Итак, можно прийти к выводу, что последствия Великого страха были серьезнее в сельской местности, чем в городах. Великий страх ускорил крушение феодального строя и добавил новую яркую страницу в историю крестьянских бунтов.