Когда Жорж Лефевр (1874–1959) опубликовал свое исследование о Великом страхе в 1932 году, ему было 58 лет. Он начал университетскую карьеру поздно – только в год защиты своей докторской диссертации «Крестьяне Севера Франции во время Французской революции» (Les Paysans du Nord pendant la Révolution). Несколько лет он преподавал в Страсбургском университете вместе со своими друзьями Марком Блоком и Люсьеном Февром, с которыми участвовал в создании журнала Annales d’histoire économique et sociale[1]. Их объединял общий подход к истории, и современники иногда называли их историческим трио. Эрнест Лабрус писал, что «главным из троих был Лефевр». Между тем у Лефевра были свои особые заслуги: благодаря своим книгам, статьям и докладам он стал одним из основателей социальной истории «снизу», частично вдохновленной «Социалистической историей Французской революции» Жана Жореса. Лефевр также сумел стать одним из главных историков Французской революции. В 1932 году, сразу же после смерти Альбера Матьеза, Лефевр стал председателем Общества робеспьеристских исследований и редактором журнала Annales historiques de la Révolution française[2]. Несколько лет спустя, в 1935 году, он занял должность профессора в Сорбонне, затем, в 1937 году, стал заведующим кафедрой Французской революции, сменив Филиппа Саньяка, которого он хорошо знал по прежней работе в журнале Revue du Nord[3] в Лилле.

Став классической работой, монография «Великий страх 1789 года» заняла особое место в творчестве Жоржа Лефевра. Это, конечно, обусловлено не только ее значимостью и влиянием, но и целями, методологией и формой. В некотором роде можно говорить о гибридном жанре книги. По масштабности исследования, использованию многочисленных фактов (по словам автора, «нет истории без эрудиции») и глубине анализа монография приближается к диссертации Les Paysans du Nord, продолжая ее дух, но не имея при этом ничего общего с неоднозначным подходом Альфонса Олара при одновременном сохранении такой же исторической амбициозности. Это действительно выдающееся произведение. При этом Лефевр учел критику со стороны Олара, который во время защиты диссертации в качестве серьезного недостатка отметил ее слишком строгий стиль. На этот раз, благодаря простоте, ясности и точности языка, а также разделению текста на короткие главы и отсутствию примечаний – о чем, как утверждает автор, он сожалеет, – охватывается более широкая аудитория. Лефевр уже использовал ранее подобный подход в своей работе «Французская революция» (La Révolution française), подготовленной совместно с Раймоном Гюйо и Филиппом Саньяком для знаменитой серии Peuples et Civilisation[4] (1930). Без сомнения, этот двойной характер книги способствовал ее успеху и многочисленным переизданиям – в 1956, 1970, 1988 годах и, в очередной раз, в наши дни.

В начале 1930-х годов значимость этой работы была обусловлена тремя основными факторами. Во-первых, в ней предпринимается попытка идентифицировать собственно Великий страх, который Жорж Лефевр отличает от страха перед разбойниками, заговорами или войной, а также хлебными бунтами и крестьянскими восстаниями, вспыхивавшими с начала весны и порой возникавшими уже в период Великого страха; сам Великий страх являет собой лишь одно из событий лета 1789 года. В то время, когда урожай был еще не собран, Великий страх рождался не из-за опасений, а из-за уверенности в неизбежном набеге разбойников или приходе иностранных армий: убежденность вызывала мобилизующую панику – ужас, охватывавший за несколько дней большинство деревень и городов страны. Жорж Лефевр уточняет масштабы этой тревоги и отмечает, что она щадила некоторые удаленные районы, в которых до этого часто происходили крестьянские бунты. Он терпеливо объясняет механизмы этого ужаса: возникновение шести или семи первоначальных эпизодов между 20 (в Нанте) и 28 июля (в Рюффеке), а затем распространение паники-«предвестницы», постепенно набирающей обороты. Чтобы лучше понять стадии тревоги, автор исследует пути движения информации, размышляет о возможных естественных преградах (горы, реки и т. д.), определяя места пересечения различных страхов. Он также уделяет особое внимание видоизменениям этих опасений и их региональным вариациям, которые, по его мнению, объясняются географией, политикой и социально-экономическим положением.

Стоит отметить, что с самого начала Лефевр стремится сделать главной темой своих размышлений причины и значение Великого страха. В первую очередь речь идет о причинах, которые он ищет путем погружения в массовое сознание. В отличие от людей 1789 года, он отвергает теорию заговора, а в противоположность Ипполиту Тэну не признает в качестве причины ослепление или жестокость толпы. На основании судебных допросов, переписки и других личных письменных документов он напоминает о тревогах населения, сталкивавшегося с бродягами, нехваткой продовольствия, чрезмерным налоговым давлением и господским гнетом, со смутными слухами из столицы, недоверием к так называемым аристократам, которых часто подозревали в заговорах против третьего сословия и Национального собрания. Он пытается понять, что делало слухи правдоподобными. Истоки Великого страха Лефевр видит в синтезе многочисленных фобий населения и вскоре основательно изменившейся уверенности в существовании «заговора аристократов». По мнению Лефевра, характер реакций и их несоразмерный масштаб объясняются только социально-психологическим климатом. Между причиной и следствием он вставляет интерпретацию через «коллективное мышление» (mentalité collective). Принимая панику всерьез, историк показывает ее скрытые смыслы: он выявляет беспокойство и ожидания, а также коллективную сознательность и способность к сопротивлению у населения, уже проявлявшиеся в хлебных бунтах и крестьянских восстаниях.

Третий фактор заключается в том, что Жорж Лефевр подчеркивает важность этого коллективного феномена в истории Французской революции. По его словам, паника вовсе не является незначительным эпизодом, а относится к числу «важнейших событий в истории нашей нации». Здесь его взгляды приближаются к взглядам Жюля Мишле и Жана Жореса. Он не так лиричен, как Мишле, и не утверждает, что с волнениями того лета «Франция стала солдатом», зато он обращает внимание на многочисленные проявления солидарности между деревнями или городами и деревнями во время Великого страха. Он видит в этом не только зарождение федеративного движения, но и «первую всеобщую мобилизацию» – национальный порыв, коллективное вхождение в политику, которое вынудило Национальное собрание отменить привилегии. Пользуясь случаем, он напоминает об особенности сельской революции («Крестьянский народ взял свою судьбу в свои руки»), а также о сопровождавшем ее ограниченном насилии. Перечисляя три случая убийств, произошедших в Баллоне (департамент Сарта) и Ле-Пузене (департамент Ардеш), он описывает народ, далекий от образа «черни» у Ипполита Тэна.

Как ни странно, в монографии «Великий страх 1789 года» почти не уделяется внимания анализу коллективного поведения: слово «толпа» встречается в ней редко, а механизмы, побуждающие людей действовать сообща, ставить цели и формулировать лозунги, как таковые не изучаются. Тем не менее эта тема красной нитью проходит через всю книгу. Уже в год ее публикации Жорж Лефевр читает лекцию о революционных толпах, которая через два года войдет в сборник Publications du centre international de synthèse[5]. В некотором смысле эту лекцию можно считать дополнением или продолжением его книги. Рассматривая понятие «толпа» и феномен коллектива, Жорж Лефевр углубляет анализ «революционного менталитета» (он использует именно это выражение). Он осознает значимость дискуссии.

Еще до Французской революции 1789 года слово «толпа» стало ассоциироваться с беспорядками, а следовательно, и с опасностью. В неуправляемую массу могут превратиться даже зеваки, собравшиеся посмотреть зрелище, как это произошло во время фейерверка, устроенного в 1770 году по случаю свадьбы дофина, когда в результате паники и давки погибло около 130 человек. Луи-Себастьян Мерсье пишет о «громадном стечении народа, направлявшегося толпами при плохом освещении», «об ужасной давке» и «страшной сумятице». Склонное к проявлениям насилия, такое скопление людей внушает еще бо́льшее беспокойство, когда переходит к бунтарству, а тем более – во время революции. Историки XIX века чаще всего описывали эти революционные толпы как сборище агрессивно настроенных людей, как инфантильную массу, которой легко могут манипулировать «вожаки», но в то же время и как безобидных обывателей, способных на доброту, когда у них проходит «бешенство, ослепление и опьянение опасностью» (Мишле). Уже в 1790 году Эдмунд Бёрк заклеймил «банду проходимцев и убийц, от которых несло кровью». Менее чем через столетие Тэн описывает, как из толпы рождается «варвар, гораздо хуже первобытного животного – гримасничающая кровожадная и похотливая обезьяна, убивающая с ухмылкой». Так убийство превращается в «навязчивую идею» – тему, к которой в 1895-м («Психология масс», Psychologie des foules), а затем и в 1912 году («Французская революция и психология революций», La Révolution française et la psychologie des révolutions) вернулся Гюстав Лебон. В связи с развитием психологии и социологии его претендующая на научность версия повторяет идеи Тэна: толпа «в животном состоянии», последствия «психического заражения», присутствие «криминальных элементов», «дегенераты», возвращающиеся к «дикому состоянию».

Жорж Лефевр первым выступил против этих идей. Возвращаясь к темам, обозначенным в монографии «Великий страх 1789 года» и в его трудах о крестьянах, и опираясь в своих рассуждениях на исследования социологов, психологов или философов (Жоржа Дюма, Анри Делакруа, Мориса Хальбвакса и других), он доказывает, что революционная толпа не существует в состоянии «скопления животных», поскольку ее участники в той или иной степени всегда зависят от ментальности. Достаточно одного события, чтобы задействовать определенные элементы и запустить групповое сознание – «состояние толпы». Вот поэтому революционная толпа неизбежно предполагает наличие «соответствующего менталитета», что вызывает ряд вопросов: какова роль политизации? Какие отношения у толпы с революцией? Какую роль играло насилие? Какие люди входят в состав толпы? Также не следует забывать и о существовании контрреволюционных толп… Этим фундаментальным текстом, доказывающим, что поворотные моменты в историографии определяются не одними книгами, Жорж Лефевр вводит важнейшее новшество – понятие «революционная толпа». Он открывает путь многим дальнейшим исследованиям, лучшим примером которых остается работа британского историка Джорджа Рюде «Толпа во Французской революции» (1959).

Лекция Жоржа Лефевра обращает на себя внимание в первую очередь благодаря этим новым направлениям, поскольку критика того времени сосредотачивалась преимущественно на книгах, а не на статьях и научных сообщениях. Однако даже монография «Великий страх 1789 года» не получила признания, соответствующего ее значимости. В выпуске Revue historique[6] за июль – декабрь 1932 года были опубликованы две рецензии: если Анри Сэ посвятил «Великому страху» только одну страницу, то Анри Кальве написал больше четырех страниц в статье «Аграрные вопросы во времена террора» (Questions agraires aux temps de la Terreur). Более того, Анри Сэ начинает свою рецензию с утверждения, что речь идет о «хорошем общем исследовании одного из самых любопытных феноменов Французской революции», а завершает ее упоминанием случая в Дофине, где произошли «самые крупные беспорядки, как это было отражено в 1904 году в превосходной монографии г-на Конара»… В остальном его мало интересуют другие примечательные особенности, кроме описания направлений Великого страха. Анри Кальве также пишет рецензию на книгу (объемом немногим более двух страниц) и отдает ее в журнал Annales historiques de la Révolution française. Но он только ограничивается замечанием, что рецензируемая книга, «содержащая многочисленные факты и идеи… представляет собой самое яркое и наиболее полное отражение начала Французской революции в провинции». Книга также не осталась незамеченной и в англосаксонском мире, о чем свидетельствуют две короткие, но положительные рецензии в журналах American Historical Review (Гарретт, апрель 1933 года) и Journal of Modern History (Готшалк, декабрь 1933 года).

Только две рецензии подчеркивают глубокую оригинальность работы и ее связи с социологией: это не просто очередная книга о начале Французской революции – она позволяет читателю погрузиться в самые недра тогдашнего общества благодаря выявлению важнейших психологических элементов, необходимых для понимания толпы. В феврале 1933 года в Revue de synthèse historique[7] выходит объемная рецензия, написанная Люсьеном Февром. Она начинается с того, что рецензент, разумеется, отмечает новизну книги по сравнению с предыдущими историческими трудами, а именно с работами Олара, в то же время отдавая должное интуитивным предположениям, сделанным Жоресом в «Социалистической истории Французской революции» («В очередной раз Жорес проявил себя здесь как историк, обладающий даром особенно тонкого восприятия человеческой реальности»). Но Февр акцентирует внимание на совершенно другом: «Именно в этой части книга г-на Лефевра, столь важная для приобретения качественных знаний и полного осмысления нашей революции, оказывается вместе с тем крайне интересной для историка, который хочет получить представления о коллективной психологии. В этом плане он вносит первостепенный вклад в исследование дезинформации, которую подхватывает, раздувает и стремительно распространяет массовое сознание волнующегося общества».

По мнению рецензента, научная новизна Лефевра состоит в том, что он изучает «искажающую работу воображения», которая может служить методологическим примером для других исследований. Наконец, Люсьен Февр упоминает статью «Размышления историка о ложных слухах военного времени», опубликованную в 1921 году в специальном номере Revue de synthèse historique, посвященном Первой мировой войне, и сближает таким образом два эссе. А ведь автором этой статьи был не кто иной, как Марк Блок, написавший тогда важнейшие для будущей работы Лефевра строки: «Вымышленные истории поднимали толпы. Слухи во всем их многообразии – обычные россказни, вранье, выдумки – стали неотъемлемой частью жизни людей. Как они появляются? Из каких элементов формируется их содержание? Как они распространяются, усиливаясь по мере того, как передаются из уст в уста или из текста в текст? Для тех, кто любит размышлять об истории, нет ничего интереснее поиска ответов на эти вопросы».

Двенадцать лет спустя тот же Марк Блок пишет восторженный отзыв о монографии «Великий страх 1789 года» в журнале Annales d’histoire économique et sociale. Оливье Дюмулен недавно предположил существование «очевидного примера зеркального чтения: Блок узнает себя в ходе рассуждений Жоржа Лефевра». Такое суждение также справедливо и при смене ролей с учетом исследований самого Блока и его статьи 1921 года. Вместо того чтобы акцентировать внимание на новых фактах, установленных Лефевром в ходе изучения феномена Великого страха, Марк Блок констатирует его вклад в только формирующейся на тот момент области, которая в дальнейшем получит название истории ментальностей: «Следует отметить, что наибольший интерес этого феномена для историка заключается прежде всего в его симптоматической ценности, позволяющей определить состояние социального тела. Вот в этом и проявляется наибольшая оригинальность метода г-на Лефевра. Исходя из этой совокупности множества незначительных, на первый взгляд очевидных, фактов, сама красочность которых часто скрывала их глубинный смысл, автор шаг за шагом ищет их объяснение и погружает нас в недра французского общества – в его внутреннюю структуру и переплетения его многочисленных течений. Галлюцинация (а это действительно галлюцинация) может быть информативной только в психопатологии. Но извлечь из нее тайны способны лишь выдающиеся наблюдатели».

Этим трем историкам еще будет суждено встретиться до начала Второй мировой войны: об этом свидетельствует номер газеты L’Humanité[8] от 24 октября 1938 года с анонсом программы «общедоступного курса по истории Французской революции», организованного движением Paix et Liberté[9] накануне празднования ее 150-летнего юбилея. Вступительную лекцию провел Люсьен Февр, а одно из 12 запланированных с ноября 1938 до февраля 1939 года заседаний было поручено Жоржу Лефевру и посвящалось теме «Революция и крестьяне». Расстрелянному немцами Блоку не придется увидеть после 1945 года развитие успеха того, что получит известность как школа «Анналов». А Лефевр потеряет своего брата, казненного в Германии, и так и не сможет восстановиться после этой утраты.

Что осталось от этих двух исследований 1932–1934 годов в первых десятилетиях XXI века? Историографию Французской революции иногда представляли как несовместимую со школой «Анналов», однако исследования в этой области во многом способствовали формированию «истории ментальностей»: в частности, благодаря деятельности Мишеля Вовеля, который неоднократно отдавал должное новаторским работам Жоржа Лефевра. Став классическим произведением, монография о Великом страхе почти не предоставляла возможностей для появления других исследований по этой теме. В период между 1933 и 1936 годами в журнале Annales historiques de la Révolution française о Великом страхе были опубликованы несколько текстов, включая текст самого Лефевра, а также статью Луи Жакоба (1936) о том, что происходило в Артуа. Очередные публикации на эту тему появляются в 1949 году, а потом в 1950–1970-е годы (среди них еще несколько статей 1960 года за авторством Лефевра, опубликованных вскоре после его смерти в 1959 году). Затем интерес к этой теме угасает, за исключением отдельных статей и книги Клэя Рамзи (1992), посвященной историческим событиям в окрестностях Суассона.

Что касается исследований о толпе и бунтах, то в этой области отдельно стоит отметить работы Джорджа Рюде, хотя детальное изучение «французского мятежа» наравне с Жаном Николя продолжали и многие другие англосаксонские историки (Эрик Хобсбаум, Ричард Кобб, Эдвард П. Томпсон, Колин Лукас) и последующие поколения исследователей. По следам Лефевра также пошли другие историки, изучавшие значимость эмоций в социально-политическом бурлении 1791 года во время попытки бегства короля в Варенн (см.: Tackett T. Le roi s’enfuit. 2004).

Наряду с эпохой Французской революции в поле внимания историков попадали и другие периоды: например, «Великий страх 1610 года» (Мишель Кассан, 2010) или распространение слухов во Франции в XIX веке (Франсуа Плу, 2003). Еще остается «революционный менталитет» (Мишель Вовель, 1985): эта тема вдохновляла и продолжает вдохновлять многочисленные исследования (ее также затронул Альбер Собуль в своей диссертации, посвященной парижским санкюлотам). Политическая социальность и распространение лозунгов, зрелища и праздники, религия и дехристианизация, язык и картина мира, насилие и смерть – все эти области исследований продолжают успешно развиваться по направлениям, обозначенным в свое время Жоржем Лефевром.

Завершая предисловие, мы хотели бы предоставить слово самому Лефевру. В письме, отправленном 10 сентября 1946 года историку Гордону МакНилу и опубликованном в 2009 году Джеймсом Фригульетти, он упоминал о своем произведении 1932 года следующим образом: «Я собираюсь отправить вам “Великий страх 1789 года” – это то из написанного мной, чем я горжусь больше всего».