Были первые по-настоящему жаркие майские выходные. Мы с Шурупом и Светочкой выбрались на речку, подальше от раскаленного городского асфальта и суеты, предвкушая спокойный отдых на природе.

— Приперлись на моё козырное место, — с досадой сплюнул Витька Шуруп, когда мы обнаружили на полоске песка в тени раскидистой ивы сверкающую хромом белую «Волгу». — Пижоны, чтоб им…

Рядом с машиной, раскинувшись в дефицитном складном шезлонге, загорал не то теневой цеховик, не то грузинский князь. Мохнатая грудь колесом, золотая цепь толщиной с якорную, на носу — модные темные очки. Он лениво листал какой-то крикливо-цветастый журнал, подставив лицо солнцу.

Невысокий щуплый паренек, видимо, его сын, стоял по колено в воде со спиннингом. Из приоткрытого окна машины негромко напевал портативный приемник. Что-то из французского шансона, судя по грассирующей букве «р».

— А давайте вот тут сядем, — пожал я плечами. — Какая нам разница — где солнечные ванны принимать? Солнце одинаково светит и тут, и там.

У меня было мирное настроение. Не хотелось ни ругаться, ни скандалить. Хотелось просто упасть на покрывало и кайфовать. Пусть даже и под французский шансон.

— А спининг-то какой мазёвый, прямо фирма! Только хрен тут чего поймаешь. Одни лягушки и водятся! — буркнул Шуруп.

Ветер, видимо, донес его слова до соседей, потому что «мохнатик» поверх очков смерил взглядом Витькину тощую фигуру, что-то недовольно сказал сыну и отвернулся. Как будто посоветовал не приближаться к нам, чтобы не поймать какой-нибудь лишай.

— Пойду-ка я до ларька сгоняю, — процедил сквозь зубы Шуруп, завязывая кеды. — Возьму ситро и эскимо. А то смотреть тошно на этих буржуев.

И он размашистым шагом скрылся за соснами.

Я же блаженно растянулся на расстеленном покрывале. Рядом сидела моя Светочка. На ней был скромный, но удивительно идущий ей купальник в крупный горох, а от её горячей кожи слабо пахло солнцем и детским мылом. Я перевернулся на спину, закрыл глаза и, слушая мерный плеск воды и её тихое дыхание, начал задремывать. Организм старого солдата требовал законного отдыха.

Из дремы меня вырвал истошный, захлебывающийся крик:

— Помоги-те! Тону-у!..

Я подскочил как от удара током. Метрах в двадцати от берега, там, где дно резко уходило в яму, над водой билась и уходила под воду черная голова пацана со спиннингом. Руки беспомощно хватались за воздух.

«Мохнатик» суматошно вывалился из шезлонга.

— Помогите! Вах! — сорванным голосом заорал он и ломанулся в воду прямо как был — в синих брюках с лямками и дорогих туфлях.

Влетев по пояс, он вдруг затормозил, начал дико стаскивать с себя намокшую одежду, швырять ее на берег. Плавать он явно не умел от слова совсем.

Светочка рядом ахнула и в ужасе прижала ладони к губам.

А мое тело уже работало на чистых рефлексах. Короткий разбег, мощный толчок от плотного песка — и я врезался в холодную, обжигающую воду. Восемнадцатилетние мышцы работали как поршни. Я пошел саженками, пытаясь переходить на быстрый кроль, выкладываясь на сто процентов.

— Спаси! Дорогой! Скорее! — орал с мелководья отец парня. — Скорее!

Он в отчаянии метнулся на берег, схватил детский надувной круг и зачем-то швырнул его мне вслед. Плюхнулся в воду сам, судорожно загребая раскоряченными руками и издавая гортанные, бешеные клики.

А пацан впереди уже скрывался под серой гладью.

— … ону… — с хрипом донеслось оттуда.

Я проплыл уже половину дистанции.

— Держись! — рявкнул я во всю мощь легких.

В голове холодным калькулятором щелкали инструкции из прошлой жизни, вбитые инструкторами по выживанию. Главная опасность сейчас — паника утопающего. Схватит мертвой хваткой, чтобы лишний раз хватнуть воздуха, и пойдете на дно вдвоем.

Брать надо сзади, за волосы или подбородок! Не дать обхватить себя!

Я поднырнул к нему, но парень в животном ужасе развернулся и вцепился в меня обеими руками. Сработал рефлекс утопленника.

Вот жеж зараза!

— Куда ты, сукин кот? Да не лезь ты!

Его руки обвили мою шею щупальцами спрута, он навалился на меня всей тяжестью, инстинктивно пытаясь вылезти по мне из воды.

Да только куда вылезешь? Вода же вокруг!

Волна сомкнулась над нашими головами. Мутная, косо просвеченная солнцем зеленая бездна ударила по глазам. Поднялась муть и полностью исчезло представление о том, где верх и где низ.

«Тихо, боец. Без паники», — скомандовал мой внутренний полковник. Воздуха оставалось на секунды, а Шуруп вернется еще не скоро.

Надо выбираться самому и вытаскивать пацана!

Я сгруппировался, поджал ноги к груди, уперся коленями в живот обезумевшего парня и резким, мощным толчком разорвал смертельные объятия. Одновременно выбросил кулак в сторону его виска, целя так, чтобы только оглушить, сбить панику. Несильно, а то не хотелось труп вытаскивать на берег. Я освобождено всплыл на поверхность, жадно глотая кислород.

Грузин барахтался на мелководье, круга при нем уже не было — утопил, кретин, дырявую резинку. Ну что за рукожоп?

А пацан снова ушел под воду. На поверхности мелькнула лишь рука и тут же исчезла.

— Да куда же ты…

Я нырнул. Разлепил глаза в речной мути, увидел едва шевелящееся тело, уходящее ко дну. Дотянулся, вцепился жестко в густые черные волосы и рванул вверх.

Мы вынырнули. Мальчишка уже обмяк, его конечности слабо дрогнули, а глаза были закрыты. Кажется, перестал дышать. И слава богу, что перестал биться — так проще тащить.

Я перехватил его сзади, пропустив сгиб левого локтя под подбородок, перевернулся почти на спину. И медленно, экономя иссякающие силы, загребая правой рукой и толкаясь ногами, двинулся к берегу.

Каждый метр давался с боем. Это не море, где солёная вода выталкивает на поверхность. Это пресная, которая норовит утянуть в свои ледяные объятия!

А холодно-то как! Ух, как же холодно!!!

Я оглох от усилий. Мышцы наливались раскаленным свинцом, руки немели от холода и напряжения. Дыхание срывалось на хрип и свист — в бронхи попала вода, я захлебывался. Меня неумолимо тянуло ко дну. Молодое тело сдавало под натиском стихии, но старая, закаленная в боях воля держала его на плаву.

Запрокинутое в небо солнце начало окрашиваться в розовый, затем в кроваво-красный цвет. Спазмы пережимали горло.

«Все. Край. Отпустить. Утонем вместе», — мелькнула отстраненная мысль.

А вот хрен там! Так не пойдёт!

Я сделал судорожный гребок. Еще один и все. Последний…

И тут чьи-то сильные волосатые руки подхватили пацана подмышки и поволокли. Грузинский отец, стоя по плечи в воде, вцепился в сына с диким воем.

Я опустил ноги и нащупал прочное, устойчивое дно.

Твою же дивизию! Какой же кайф просто стоять на ногах!

Дышал, почти теряя равновесие, уже не понимая происходящего. На деревянных и негнущихся ногах я вышел на берег и рухнул лицом в теплый песок. К горлу подкатывала тошнота от физического истощения.

Сквозь звон в ушах я слышал, как суетился, причитая и хлопая сына по спине, спасенный «мохнач». Мальчишка глухо закашлялся, начал выплёвывать воду. Ну, если шевелится, то жить будет.

— Гена, Геночка…

Я с трудом приподнялся на локтях и поднял голову.

Прямо передо мной на коленях, прямо на мокром песке, сидела Светочка. Она даже не замечала, что подол ее сарафана пропитался водой. Ее тонкие пальцы дрожали, когда она растирала кожу на моих плечах.

А ее глаза… В этих распахнутых, огромных девичьих глазах сейчас не было ни капли прежнего смущения или робости скромной продавщицы. В них плескался пережитый страх за мою жизнь. И он был смешан с таким абсолютным и безграничным восхищением, от которого у любого нормального мужика вырастают крылья за спиной.

Да! Так женщины смотрят только на своих настоящих героев. На тех, за кем готовы идти хоть на край света, хоть в огонь, хоть в ледяную воду.

— Гена… Геночка… Живой… — прошептала она сорвавшимся голосом, и по ее щекам покатились крупные слезы облегчения.

Я заставил себя растянуть губы в фирменной, чуть циничной, но теплой улыбке.

— Спокойствие, Светлана Юрьевна, — прохрипел я, с трудом переводя дыхание. — Водные процедуры… успешно завершены. Полотенце не подадите?

Светочка суетливо схватила с покрывала наше вафельное полотенце, уже слегка присыпанное песком. Начала исступленно, с какой-то яростной нежностью растирать мне спину, плечи, грудь. Её руки дрожали, а горячее дыхание обжигало мокрую кожу.

Вафельное полотенце чуть царапало кожу. Помнится, что в армии подобным брили тех, кто не хотел бриться сам и старался пропустить процесс бритья. После экзекуции рожа была красная, как попка спелого помидора, зато после этого все брились, как миленькие!

В это время отец наконец-то убедился, что его отпрыск, отделался легким испугом и парой глотков речной воды. Парень окончательно пришел в себя. Мальчишка сидел на песке, обхватив острые коленки, и тихо подвывал, стуча зубами.

Мужчина тяжело поднялся. С него ручьями стекала вода, туфли превратились в куски размокшей кожи, но ему сейчас было абсолютно плевать на свой фасон.

Он подошел ко мне, тяжело ступая по вязкому песку, и вдруг, совершенно неожиданно для своей комплекции и статуса, грузно опустился на одно колено.

— Слюшай, брат… — голос его, густой и с сильным кавказским акцентом, дрожал от нескрываемого волнения. — Клянусь самым святым, матерью клянусь! Ты мне сейчас не просто сына спас. Ты мне сердце на место вернул! Если бы Давид утонул, я бы сам в эту реку бросился, зачем мне жить без него⁈

Он схватил мою мокрую руку и потряс ее с такой силой, что у меня чуть сустав не вылетел.

— Меня Вахтанг зовут. Вахтанг Шалвович! Директор центральной плодоовощной базы, может, слышал? Да неважно! Важно, что ты теперь для меня — кровный брат. Хочишь — сыном назову! Хочишь, племянником! Всё для тебя, товарищ, друг, брат!

Вахтанг суетливо похлопал себя по мокрым карманам, чертыхнулся по-грузински, затем решительным движением расстегнул на своем пухлом запястье массивные, сверкающие золотом часы. В этом году такие котлы являлись роскошью для простого обывателя.

— На, бери! — он настойчиво пихнул тяжелый хронометр мне в ладонь. — От чистого сердца! И это только начало, клянусь!

Мой внутренний полковник мгновенно оценил ситуацию. Взять золотые часы у директора базы, конечно, приятно, но это разовая акция. А вот поиметь в должниках такого человека, да еще и на почве кровного долга — это стратегический актив колоссальной мощности.

Тем более, брать золото на глазах у Светочки — значит разрушить образ бескорыстного советского героя. А мне этот образ еще ой как пригодится, если я продолжу наши отношения, конечно.

Я мягко, но непреклонно отстранил шерстистую руку.

— Отставить, Вахтанг Шалвович. Уберите часы, вода попадет — механизм испортите. Советские комсомольцы людей из рек не за золото таскают.

Светочка за моей спиной судорожно вздохнула. Сработало! Кажется, ее восхищение мной пробило стратосферу и вышло на околоземную орбиту.

Вахтанг замер. В его черных, как маслины, глазах мелькнуло неподдельное изумление. В его мире, где всё покупалось и продавалось за дефицит и хрустящие бумажки, такой отказ рвал все шаблоны.

Он медленно убрал часы в карман, и его взгляд изменился. Теперь в нем было глубокое, мужское уважение.

— Гордый… Понимаю. Уважаю! — он поднялся с колен, выпятил мохнатую грудь. — Как звать тебя, герой?

— Геннадий. Можно просто Гена. Слесарь-автомеханик из тридцать первого ПТУ.

— Гена… Запомнил. Значит так, Гена. Если тебе что-то понадобится… мандарины зимой, персики, гранаты для твоей красавицы, — он галантно кивнул на смутившуюся Светочку, — или помощь какая, любой вопрос решить — ты пиросто приходишь ко мине на базу и говоришь: «Я к Вахтангу». Двери в мой кабинет ногой открываешь, понял? Чито нужно — всё для тебя сделаю! Мой дом — твой дом!

И тут, раздвигая кусты сирени и сосновые ветки, на пляж триумфально вывалился Шуруп. В обеих руках он виртуозно балансировал открытыми бутылками стеклянного «Буратино», а в зубах зажимал деревянные палочки с подтаявшим эскимо.

Витька замер, как вкопанный, озирая сюрреалистичную картину: мокрый насквозь буржуй, дрожащий пацан, я с полотенцем на плечах, и Светочка рядом.

— А… э… Ген, а чё тут было-то? — прошамкал он, выронив одно эскимо прямо в песок. — Я ситро принес… Теплое, правда, холодильник у них сломался.

— Тут, Витя, проходили учения по спасению утопающих в условиях, приближенных к боевым, — усмехнулся я, забирая у него из рук лимонад. Жажда после адреналинового всплеска была зверская. — Ты как раз вовремя, к шапочному разбору.

Вахтанг, мгновенно взяв себя в руки, скомандовал:

— Так, всё! Купания окончены. Давид, марш в машину, переодеваться! А вы, молодежь, собирайте свои вещички. Поедете со мной. Я вас до самого подъезда с ветерком домчу! Никаких возражений не принимаю!

Отказываться было глупо, да и не хотелось. Через десять минут мы уже сидели на роскошных, пахнущих настоящей кожей сиденьях его белоснежной «Волги» ГАЗ-21 с оленем на капоте.

Под капотом сыто урчал двигатель, а из приемника тихо лилась какая-то грузинская мелодия. Для Шурупа, который всю жизнь мечтал хотя бы постоять рядом с такой тачкой, это был экстаз. Он гладил обивку двери так, словно это была женщина, и боялся лишний раз моргнуть.

Я сидел сзади. Светочка прижалась ко мне, положив голову мне на плечо. Ее волосы пахли солнцем. Я по-хозяйски обнял ее за талию, чувствуя, как она расслабляется в моих руках. Мое восемнадцатилетнее тело, недавно боровшееся за жизнь на речном дне, сейчас пело и гудело от переизбытка гормонов и гордости.

— Ну что, брат Гена, — Вахтанг поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, выруливая на асфальтовую трассу. — Ты мне скажи, какое вино предпочитаешь? Киндзмараули? Хванчкару? Я тибе ящик пришлю. Нэт, два ящика! И на свадьбу с этой прекрасной девушкой ещё столько жи!

Светочка вспыхнула так ярко, что я почувствовал жар ее щеки через свою рубашку. Она пискнула что-то неразборчивое и спрятала лицо у меня на груди.

— До свадьбы нам еще доучиться надо, Вахтанг Шалвович, — философски заметил я, поглаживая Светочкино плечо. — Но от хорошего Киндзмараули советский студент никогда не откажется. Особенно если под шашлычок.

— Будет тебе шашлычок! Всё будет! — рассмеялся директор базы, вдавливая педаль газа.

«Волга» плавно неслась по трассе, оставляя позади Москву-реку и жаркий майский день.

Я смотрел в окно на проносящиеся мимо зеленые посадки, и в голове моей складывался идеальный, многоуровневый пасьянс.

Что мы имеем?

Линия снабжения элитной рыбой и дефицитом из Универмага работает как швейцарские часы, благодаря Зое Михайловне. Доступ к черному рынку, специям и импортным ништякам налажен через Эдика-Америку.

Милиция в лице старшины Сидорчука меня чуть ли не боготворит. Тайным советником по тактике выступает чекист Архип Ильич. В общежитии я своего рода серый кардинал, которого боится местная шпана и уважает комендантша.

Третий курс скоро уходит и настаёт наша с Витькой пора. Мы будем старшаками. А уж с тем авторитетом, что мне удалось завоевать, лидером молодёжи стать проще простого.

Конечно, можно и обосраться, но это надо быть Артуром Залихватовым.

Так, а теперь в моем арсенале появилась настоящая тяжелая артиллерия — директор плодоовощной базы, представитель всесильной советской торговой мафии, обязанный мне жизнью единственного сына. Это уже не дефицит. Это выход на совершенно другой уровень игры.

«Неплохо для первого месяца, товарищ полковник», — мысленно похвалил я сам себя. — «Закрепились на плацдарме. Развернули полевую кухню. Наладили логистику. Можно начинать развитие себя, как гражданина и очень важного товарища».

Я чуть крепче прижал к себе Светочку. Она подняла лицо, посмотрела на меня своими бездонными глазами, в которых больше не было ни капли робости, и вдруг, совершенно неожиданно, сама потянулась к моим губам.

Это был легкий, быстрый, солоноватый поцелуй. Первый настоящий поцелуй в моей новой, восемнадцатилетней жизни.

Шуруп на переднем сиденье тактично отвернулся к окну, делая вид, что крайне заинтересован пробегающими мимо березами. Вахтанг в зеркало хитро подмигнул. Я улыбнулся в ответ.