«Нужно выпросить у родителей пустой флакон из-под шампуня, литровую бутылку „Белизны“ или какую-то другую пластиковую емкость и проковырять гвоздем отверстие в пробке. Еще штрих — вставить в получившуюся дырку половинку шариковой ручки без стержня, и закрепить ее, чтобы не пропускала воду, например, пластилином. Вуаля — дальнобойная брызгалка готова!».

Маленькие хитрости

Апрельская ночь опустилась на Москву чернильными сумерками. Воздух заметно похолодал, запахло сырой землей, набухающими почками и той специфической городской пылью, которая оседает на асфальт после вечерней поливалки.

Территория ПТУ-31 в этот час напоминала зону отчуждения. Темные корпуса, спящие станки в мастерских и только одинокий фонарь поскрипывал на ветру у главного входа. Он словно жаловался на нелёгкую жизнь и одновременно выхватывал из мрака кусок щербатого асфальта.

Мы с участковым Сидорчуком залегли в пока ещё только набухающих листочками кустах сирени, возле чугунного забора. Позиция была выбрана по всем правилам тактики: отличный сектор обзора на левую пристройку — там, где хранился всякий списанный хлам и куда даже днем редко кто совался.

Наш доблестный сторож, дед Андрей Валерьевич Шпаков, вооруженный двустволкой, заряженной солью, и фонариком «Летучая мышь», попытался было сорвать спецоперацию. Он вынырнул из темноты, как партизан из землянки, грозно клацнул затвором и хрипло скомандовал:

— А ну, кто там в кустах шебуршит⁈ Стреляю без предупреждения, хулиганье!

Сидорчук, чертыхнувшись сквозь зубы, вынужден был приподняться. В свете фонарика блеснула красная книжечка с гербом.

— Отставить стрельбу, отец. Милиция работает. Засада у нас тут. Иди к себе в будку, чай пей и нос не высовывай, пока не позову. Понял?

Шпаков мгновенно сдулся, приложил руку к треуху и растворился в темноте, бормоча извинения. Прямо солдат невидимого фронта. Правда, его кряхтение иногда слышалось то справа, то слева. Но это он явно просто так показывал, что бдит и даже на секунду не прилёг.

Моя личная армия тоже была расставлена по точкам. Витька Шуруп, дрожа от холода и возбуждения, изображал куст возле центрального входа. А с противоположной стороны пристройки, в тени старой трансформаторной будки, тяжело дышали Кабан и двое его самых крепких сподручных.

Я пообещал Сереге, что если мы сегодня возьмем «несуна», то я лично организую им банкет, который затмит первомайскую демонстрацию. Кабан идеей проникся и теперь сидел тихо, как мышь под веником, сжимая в пудовых кулаках обрезок черенка от лопаты.

Время тянулось медленно, как старый гречишный мёд. Сидорчук рядом со мной сопел, изредка почесывал усы.

— Генка, — зашептал он мне в самое ухо, обдавая запахом табака. — А вдруг твой слух про дактилоскопию не сработал? Вдруг он не придет?

— Придет, Федор Иваныч. Куда он денется с подводной лодки, — так же тихо ответил я. — Такие, как наш Артурчик, больше всего на свете боятся за свою шкуру. У него сейчас в голове только одна мысль: если завтра изымут деньги с его отпечатками, папа из райкома его не спасет. Ему надо перепрятать кэш. Или уничтожить улики.

На часах, которые я экспроприировал у Шурупа (мои-то командирские остались в 2026-м), стрелки сошлись на цифре двенадцать. Полночь. Время привидений и страшных дел.

И тут со стороны глухого переулка послышался легкий шорох. Мягкий скрип гравия под подошвами. Тень, более плотная, чем окружающий мрак, бесшумно перемахнула через низкую ограду и скользнула вдоль кирпичной стены. Фигура двигалась осторожно, прижимаясь к стене и то и дело замирая, прислушиваясь к ночным звукам.

Сидорчук рядом со мной подобрался. Его мышцы напряглись, как у старого боевого пса. Он положил руку на кобуру и подался вперед, готовый выпрыгнуть из сирени.

Я железной хваткой вцепился ему в предплечье.

— Стоять, — выдохнул я едва слышно. — Куда рвешься, старшина?

— Так вот же он! Брать надо! — возмущенно зашипел участковый, пытаясь вырвать руку.

— Что ты ему предъявишь? Что он воздухом ночью дышит? — мой шепот был холодным и рассудочным. — Если он сейчас пустой, он тебе скажет, что гулял, звезды считал. Нет вещдоков — нет дела. Берем на выходе. Когда груз будет в руках.

Сидорчук скрипнул зубами, но мою правоту признал. Мы вжались в стылую землю.

Фигура тем временем достигла пристройки. В тусклом свете луны было видно, как клиент озирается, затем присаживается на корточки возле старой, заросшей бурьяном вентиляционной решетки, ведущей в подвал. Послышался скрежет металла. Он отодвинул решетку, пошарил рукой в темноте и с натужным кряхтением вытащил наружу объемистый газетный сверток, плотно перетянутый бечевкой.

Клиент поднялся. Отряхнул колени. Прижал сверток к груди, как родное дитя, и, воровато оглянувшись, двинулся в обратный путь.

Пора.

— Давай! — рявкнул я.

Мы вылетели из кустов сирени, как два черта из табакерки.

Я не стал тратить время на уставные крики милиции. В кровь ударил адреналин, мозг автоматически подгрузил рефлексы из другой эпохи, и ночную территорию путяги огласил мой громовой рык:

— Всем стоять! Ласты в гору! Работает ОМОН!!! Мордой в пол, сука!!!

Сидорчук, выскочивший следом, на секунду споткнулся от моего вопля. Какой еще к лешему ОМОН в семидесятом году? Что это за зверь такой? Но звуковое оружие сработало идеально.

Фигура со свертком от ужаса подпрыгнула на месте. Сверток едва не выпал из трясущихся рук. Однако инстинкт самосохранения оказался сильнее страха. Клиент резко развернулся на каблуках и, прижимая добычу к животу, рванул в сторону гаражей с такой скоростью, словно сдавал норматив на мастера спорта по спринту.

— Стой! Стрелять буду! — гаркнул Сидорчук, выхватывая табельный Макаров.

— Я сам! Не стреляй! — бросил я на ходу.

В темноте пуля — дура, еще зацепит пацана, то потом греха не оберешься.

Началась погоня. Молодое тело, подстегиваемое опытом старого вояки, работало как идеальная машина. Я прыгнул на штабель старых поддонов, оттуда — на ржавую крышу гаражного бокса.

Беглец летел вперед, перепрыгивал через канавы и спотыкался о строительный мусор. За нами, ломая кусты и тяжело топая кирзачами, ломилась бригада Кабана, а следом, пыхтя, как паровоз, бежал Сидорчук.

Мы неслись по лабиринту из кирпичных пристроек, заборов и сараев. Парень был быстр, но он бежал на панике, хаотично, сбивая дыхание. А я шел ровно, экономя силы, срезая углы и загоняя его в тупик.

Беглец понял, что впереди стена, и попытался метнуться вправо, к пожарной лестнице.

Ошибочка, щенок!

Я сделал резкий рывок, сократил дистанцию до двух метров. Тело само сгруппировалось. Классическая подсечка прошла точно, как учили — жесткая, бьющая точно под опорную ногу.

Хрясь!

Артур охнул, потерял равновесие и рухнул лицом в прошлогоднюю грязь. Газетный сверток вырвался из его рук, ударился о бетонный столбик, бечевка лопнула.

В ночном воздухе, словно осенние листья, закружились, разлетаясь по грязным лужам, хрустящие банковские упаковки — ещё пахнущие типографской краской десятки и четвертаки. Пятьдесят тысяч советских рублей устроили пролетарский салют в подворотне.

Я не стал любоваться листопадом. Прыжком оказался сверху, коленом жестко вжал между лопаток, выбив из легких беглеца остатки кислорода. Заломил руки за спину. Рефлекторно похлопал по карманам в поисках пластиковых стяжек, чертыхнулся, вспомнил, какой сейчас год, и одним движением выдернул из своих брюк кожаный ремень. Секунда, другая и запястья клиента были намертво стянуты сыромятной кожей.

Почти как месяц назад, когда брал «языка». В прошлой жизни, в той…

— Лежать. Не дергаться, — спокойно сказал я.

Сзади раздался грохот. Это Кабан, не рассчитав тормозной путь, врезался в железную бочку. Следом подбежал запыхавшийся Сидорчук. Участковый хрипел, держась за бок, пистолет ходил ходуном в его руке.

— Взял? — просипел старшина.

— Упакован и готов к отправке, товарищ старшина, — я встал с поверженного противника, одергивая куртку. — Посветите-ка на героя социалистического труда.

Сидорчук щелкнул тумблером трофейного фонарика. Желтый луч прорезал темноту, скользнул по разбросанным пачкам денег (Кабан при виде такого богатства издал звук, похожий на скулеж, и даже снял кепку) и, наконец, уперся в перепачканное грязью лицо задержанного.

Прилизанная прическа безнадежно растрепалась. На скуле красовалась ссадина. Модные чехословацкие ботинки были уделаны в глине по самые щиколотки.

Комсорг Артур Залихватов щурился от слепящего света и мелко, жалко трясся. Его губы дрожали, а в глазах стояли слезы. Вся его райкомовская спесь, вся надменность и плакатная правильность растворились без остатка, оставив только насмерть перепуганного мальчишку.

— Артурчик… — выдохнул Сидорчук, опуская пистолет. В голосе милиционера смешались горечь, разочарование и брезгливость. — Эх ты, паскуда… Ленина с трибуны цитировал, а сам кассу выставил.

— Это не я! — вдруг тонко, по-бабьи заверещал комсорг, пытаясь извернуться в грязи. — Меня заставили! Это Рябой всё придумал! Папа вам всем покажет! Вы не имеете права! Я член комитета!

Я подошел ближе, присел на корточки и заглянул ему в глаза. Артур поперхнулся своими криками и замолчал.

— Знаешь, Залихватов, — негромко сказал я. — В одном старом фильме, который ты ещё не смотрел, есть хорошая фраза: «Вор должен сидеть в тюрьме». И мне плевать, чей ты сын. Ты подставил Светочку, ты чуть не посадил Зою Михайловну. Ты нарушил мой покой и попытался испортить мне майские праздники. А за такое, комсомолец, надо отвечать.

Кабан, стоявший позади с разинутым ртом, вдруг хрипло добавил:

— И за ЗИЛ убитый тоже ответишь, гнида. Мы том моторе все руки стерли! Из-за тебя, скотина!

Сидорчук тяжело вздохнул, убирая пистолет в кобуру.

— Поднимай его, Серега. И помоги деньги собрать, до последней копеечки. А мы с тобой, Мордов… — старшина посмотрел на меня, качая головой. — Мы с тобой завтра будем рапорты писать. Длинные. И про твои шпионские штучки, и про «ОМОН» этот твой непонятный. Что за слово-то такое матерное?

— Аббревиатура, Федор Иваныч, — я усмехнулся, глядя, как Кабан без особых церемоний рывком ставит скулящего Артура на ноги. — Отряд Милиции Особого Назначения. Дарю идею для рационализаторского предложения в министерство. Еще генералом станете.

Старшина только крякнул и махнул рукой.

* * *

Дальше всё пошло по накатанной колее, в лучших, негласных, щедро смазанных бюрократическим салом традициях советской номенклатуры. Скандал замяли так виртуозно, что ни один комар носа не подточит. Когда влиятельный папаша из райкома узнал, на чём именно погорел его ненаглядный, идеально прилизанный сыночек, то, по слухам, едва не заработал обширный инфаркт прямо в своём кабинете с дубовыми панелями.

Ещё бы! Это же не фарцовка по мелочи или пьянка с голыми девками в сауне! Это совсем другое — подрыв устоев, взлом сейфа и хищение социалистической собственности в особо крупных размерах. За такое в тысяча девятьсот семидесятом по головке не гладили, тут пахло расстрельной девяносто третьей статьёй, ведь было там около пятидесяти тысяч! А статья вступала в действие после десяти тысяч!

Чтобы не сесть в лужу перед суровыми дядями из обкома, не лишиться спецпайков, госдачи и персональной «Волги», а главное — не пускать дело по уголовной линии с несмываемым клеймом на всю семью, папаша включил все свои скрытые рычаги.

Деньги и товар в Универмаг вернулись тихо, словно по мановению волшебной палочки, строго по описи и, разумеется, задним числом. Будто и не было никакой дерзкой кражи, а произошла досадная инвентаризационная ошибка. Всё не вышло за границы нашего района. Папашке пришлось очень сильно напрячься. Буквально, порвать жопу на британский флаг.

А самого Артурчика, нашего несостоявшегося Аль Капоне, под максимально благовидным предлогом «повышения комсомольской сознательности, отклика на зов Партии и трудовой закалки характера», спешно услали куда-то далеко за седой Урал, на Всесоюзную ударную стройку.

Куда именно? Об этом история умалчивала. Пусть теперь месит там непролазную таёжную грязь в тяжеленных кирзачах вместо своих щегольских чехословацких ботинок, спит в вагончике, грызёт перловку и кормит комаров, романтик хренов. Там из него быстро выбьют дурь.

Что касается Рябого, то наш старшина Сидорчук на следующий же день оформил его как банального мелкого хулигана и воришку. Впаял ему пятнадцать суток на подумать, а после строго-настрого наказал убираться за сто первый километр. И чтобы духу его в Москве больше не было, если не хочет огрести солидный, полновесный срок по совокупности былых заслуг.

Трезвый Рябой оказался парнем сообразительным и на удивление понятливым. Воровская жизнь быстро учит понимать, когда пахнет жареным. Правда, на прощание он всё-таки попытался сохранить блатное лицо.

Как? Он передавал мне горячий привет через Сидорчука и сквозь зубы обещал очень тёплую встречу когда-нибудь в темном переулке. Что же… Я лишь усмехнулся, услышав это. Если бы в прошлой, пропахшей порохом и кровью жизни мне за каждое такое обещание от всяких отморозков давали по рублю, то я мог бы стать богаче Билла Гейтса и купить себе пару тропических островов. Пусть приходит, встречу как родного. Если, конечно, здоровье позволит.

А вот участковый Сидорчук… Старшина цвел и пах. Он получил официальную благодарность от начальства, весомую запись в личное дело и такую премию, на которую можно было гулять месяц. В коридорах отделения милиции даже поползли жирные намёки на скорое повышение и на то, что пора бы Федору Ивановичу вертеть новую дырочку в погонах.

Теперь, при случайной встрече со мной на улице, этот суровый, прошедший войну мужик чуть ли не честь отдавал, довольно и широко расплываясь в улыбке под густыми усами. Он так и не понял до конца, кто я такой и откуда взялся на его голову. Но уважать начал безмерно, почти мистически. И это меня вполне устраивало.

А вот Архип Ильич, когда мы в следующий раз встретились в нашем тихом дворе за сколоченным столиком для домино, ничего в лоб спрашивать не стал. Этот старый чекист был слеплен из другого теста. Он неторопливо расставил тяжелые деревянные шахматные фигуры, хитро прищурился из-под своих кустистых, седых брежневских бровей и со вкусом раскурил крепкую «Беломорину», выпуская в весенний воздух сизый дым.

— Ну, рассказывай, стратег, — только и сказал он, двигая пешку. — Как ночная рыбалка прошла? Крупный ли сом попался на крючок?

И он потребовал весь рассказ в мельчайших тактических деталях. Я не стал скрывать подробности операции, опуская лишь совсем уж компрометирующие моменты вроде моего дикого рыка про ОМОН.

В цепком, колючем взгляде старого особиста ясно читалось: он-то точно знает, кто на самом деле дирижировал всем этим ночным спектаклем от начала и до конца. Кто дергал за ниточки и хладнокровно расставлял фигуры на доске. Когда я закончил, Архип Ильич задумчиво постучал узловатым пальцем по краю стола и коротко, удовлетворенно кивнул.

Но главным, самым сладким призом во всей этой криминально-комсомольской истории была, конечно, окончательно и бесповоротно спасенная Зоя Михайловна. И моя с таким трудом выстроенная, бесперебойная линия снабжения, которая теперь заработала не просто на полную катушку, а с удесятеренной силой.

На следующий день после грандиозного шухера и закрытия Универмага на внеплановый «переучёт», меня ждал поистине номенклатурный, царский прием в святая святых — полутемной подсобке рыбного отдела. Спасенный мной белый финский красавец-холодильник сыто и ровно урчал в углу, как огромный довольный кот, охраняя свои ледяные сокровища. А в центре помещения, прямо на деревянных ящиках, накрытых хрустящей, накрахмаленной до звона белоснежной салфеткой, красовался натюрморт, достойный кисти лучших фламандских мастеров.

Воздух в подсобке можно было резать ножом и намазывать на хлеб. Пахло так, что у нормального советского человека случился бы обморок от гастрономического шока. На тарелках с золотой каемочкой лежали истекающие янтарным маслом бутерброды с толстыми, в палец толщиной, ломтями свежайшей осетрины. Рядом розовел прозрачный на просвет балык холодного копчения. В тончайших фарфоровых чашечках, извлеченных из каких-то тайных закромов, дымился настоящий, дефицитнейший кофе арабика, источающий горьковато-шоколадный аромат, с тонко нарезанным лимончиком на блюдце. Больше того, ради такого случая Зоя Михайловна расстаралась на полную катушку: на столе стояла пузатая бутылка настоящего французского коньяка, которую обычно держали исключительно для самых высоких ревизоров из главка!

Сама заведующая, восстановив свою монументальную прическу и густые ярко-голубые тени, смотрела на меня не просто с благодарностью. Она смотрела на меня как на сошедшего с небес архангела в синей пэтушной куртке.

— Геночка, спаситель ты наш… — ворковала она, суетливо подкладывая мне на тарелку лучшие, самые нежные куски балыка. — Если бы не ты, сгнила бы я на Колыме. Пей, Геночка, кушай! Теперь для тебя в нашем магазине дефицита не существует. Что душа пожелает — только шепни!

Я благосклонно кивал, пригубливая обжигающий, бархатистый коньяк, который теплым комом прокатился по горлу, и наслаждался моментом. Вкус хорошего алкоголя и предвкушение сытой жизни — что еще нужно старому солдату?

Но самое главное сидело напротив. Моя Светочка в своем белоснежном халатике, который так выгодно подчеркивал ее точеную фигурку, не сводила с меня долгих, влажных, полных абсолютно искреннего, щенячьего восхищения глаз. Ее нежные, чистые щеки вспыхивали густым маковым румянцем каждый раз, когда наши взгляды пересекались над чашкой кофе.

Она дышала часто и прерывисто, теребя в тонких пальцах краешек салфетки. Ради таких вот взглядов, полных обожания и девичьей нежности, стоило не только лазить по грязным ночным кустам, сбивая колени, и бежать марафон за вороватым комсоргом, но и вообще заново родиться.

Этим же вечером мы гуляли с ней по широким, освещенным желтыми фонарями аллеям Парка культуры и отдыха. Город праздновал весну. Из жестяных репродукторов-колокольчиков, развешанных на высоких бетонных столбах, лилась оптимистичная советская эстрада — непревзойденный Магомаев своим густым, раскатистым баритоном пел про синее море и корабли.

В теплом, почти летнем вечернем воздухе смешивались самые мирные, самые одуряющие запахи на свете: приторная сладость липкой сахарной ваты, которую продавали на каждом углу, дух остывающего, прогретого за долгий день асфальта и свежий, смолистый аромат лопающихся тополиных почек. Люди вокруг неспешно прогуливались, смеялись, звенели граненые стаканы в автоматах с газировкой, где-то вдалеке глухо стучали шары в бильярдной.

В какой-то момент, когда мы проходили мимо временно затихшей, сверкающей разноцветными лампочками карусели, Светочка вдруг остановилась. Она глубоко вздохнула и робко, словно пугаясь собственной немыслимой, отчаянной смелости, сама взяла меня под руку.

Я замер. Сквозь тонкую ткань моей клетчатой рубашки я кожей почувствовал робкое, пульсирующее, живое тепло ее девичьих пальцев. Я склонил голову и вдохнул легкий, дурманящий, цветочный аромат тех самых французских духов «Climat», которые я на днях с боем и угрозами выменял у Эдика-Америки в подворотне.

Я остановился, накрыл ее маленькую ладошку своей рукой и посмотрел вверх. На глубокое, бездонное, усыпанное колючими, холодными звездами весеннее небо Москвы тысяча девятьсот семидесятого года.

И вот там, под этим старым новым небом, под голос Магомаева и шум вечернего парка, внутри меня, старого, израненного, безмерно уставшего от бесконечных войн, крови, потерь и грязи кадрового офицера, вдруг что-то окончательно дрогнуло. Ледяная корка треснула, и сквозь нее с непреодолимой силой расцвело что-то горячее и живое.

Я с кристальной, пугающей до счастливой дрожи ясностью осознал одну простую, поистине сногсшибательную вещь: мне действительно восемнадцать лет. Мой новый «аватар» чертовски молод, чертовски здоров и полон кипучих сил. У меня нигде не болит, впереди нет ни Афганистана, ни Чечни, ни горячих точек — если я сам туда не полезу. У меня есть знания целой эпохи, верные товарищи и самая красивая девушка во всем районе, которая прямо сейчас доверчиво жмется к моему плечу.

Жизнь только начинается, и, черт возьми, я проживу ее так, с таким немыслимым размахом и вкусом, чтобы мне завидовали даже эти самые острые звезды над спящей столицей огромной советской империи.