«Если в командировке вам достался номер без утюга, а брюки после поезда выглядят так, словно их жевала корова, не отчаивайтесь. Наполните обычную эмалированную кружку или небольшую кастрюлю крутым кипятком и используйте ее гладкое дно вместо утюга. Советский человек должен выглядеть опрятно даже в полевых условиях!»

Маленькие хитрости

Астрахань ударила по нам удушающим, густым зноем прямо на выходе из вагона. Словно кто-то невидимый с издевательской усмешкой распахнул дверцу гигантской, раскаленной докрасна духовки.

В моем родном, но навсегда утраченном благоустроенном две тысячи двадцати шестом году ты обычно вываливаешься из скоростного поезда в спасительное, прохладное нутро кондиционированного вокзала. И в моём мире почти везде пахнет кофе, парфюмом или булочками, а чемодан на колесиках сам бесшумно катится по глянцевой плитке.

Астраханский же вокзал образца тысяча девятьсот семидесятого года встретил нас совсем иной, брутальной симфонией. Это был сшибающий с ног коктейль из запахов плавящегося асфальта, тяжелого духа вяленой воблы, креозота, нагретого металла и густого, почти осязаемого марева, в котором, казалось, вязли и растворялись сами звуки.

Солнце палило с безоблачного зенита так нещадно, словно мы высадились не в дельте Волги, а прямиком в песках Сахары во время полуденного зноя.

Мы выгрузились на перрон, жмурясь от нестерпимого блеска. Я, успевшая слегка растрепаться, но все равно сияющая Светочка с ее аккуратным дерматиновым чемоданчиком. Следом вывалился обалдевший от такого температурного скачка Шуруп, он ошалело крутил головой по сторонам. Выскочил Кабан, который сжимал свою пузатую спортивную сумку так крепко, будто внутри лежали не трусы с майками, а золотой запас партии. И только Давид, привыкший к южному солнцу, мгновенно почувствовал себя как дома, довольно втягивая носом горячий воздух.

Я сразу же выцепил цепким взглядом в привокзальной суете юркого, жилистого мужичка в засаленной кепке-восьмиклинке, который явно «левачил» на своем дребезжащем, выцветшем «Москвиче-407».

Короткий, чисто армейский торг, пара советских рублей, небрежно накинутых сверху официального счетчика — и мой экспедиционный корпус начал грузиться в раскаленную металлическую коробку.

Мы утрамбовались в салон со скрипом, стонами и матом. Уложились как шпроты в банку. Кабан, занявший своими габаритами добрую половину заднего дивана, тяжело кряхтел, безжалостно сдавив бедного тощего Шурупа до состояния камбалы, пока мы неслись по залитым слепящим солнцем улицам города.

Первым, стратегически важным делом нужно было сдать Светочку с рук на руки и обеспечить ее безопасность. Мы подкатили к монументальному ведомственному зданию с колоннами — общежитию, где базировались курсы повышения квалификации торговых работников.

В фойе нас встретила казенная прохлада, стойкий запах хлорки и руководительница группы — сухая, как прошлогодняя таранька, дама бальзаковского возраста в строгом сером костюме. Она смерила меня таким колючим, подозрительным взглядом, словно я был западным шпионом, собирающимся выкрасть весь их передовой торговый опыт прямо из-под ее носа.

Прощание вышло коротким, скомканным, под бдительным оком этой «надзирательницы». Я мягко отвел Светочку чуть в сторону, взял за хрупкие плечи и посмотрел прямо в ее огромные глаза.

— Слушай меня внимательно, радость моя, — тихо, но с нажимом, проговорил я. — Никакой самодеятельности. Воду из-под крана не пить даже под угрозой расстрела. Только кипяченую! Руки мыть с мылом до тех пор, пока кожа скрипеть не начнет. Фрукты с рынка обдавать крутым кипятком. В сомнительные столовые не ходить. Ты меня поняла?

Она, конечно, ничего не поняла из моей внезапной паранойи, но преданно и часто закивала.

Мой внутренний особист поставил мысленную галочку: объект в относительной безопасности, под присмотром, инструкции выданы. Теперь надо было срочно обустраивать базу для личного состава, пока не грянул гром.

— Шеф, гони к гостинице «Астраханская», на улицу Ульяновых! — скомандовал я нашему разомлевшему от жары водителю, запрыгивая обратно на переднее сиденье.

Советская гостиница. О, это был особый, ни с чем не сравнимый институт изощренного психологического садизма. Это вам не современный «Хилтон», «Рэдиссон» или «Мариотт», где за хорошие чаевые тебе будут улыбаться в тридцать два зуба, подхватят багаж и вылижут ботинки.

В СССР бедный гость, посягнувший на покой гостиницы, — это назойливая, досадная помеха, мешающая персоналу пить чай с плюшками, вязать кофточки и обсуждать свежие сплетни о разводе соседки.

Фойе «Астраханской» встретило нас живительной прохладой, выцветшими, впитавшими пыль десятилетий ковровыми дорожками, запахом мастики для паркета и величественной, как алтарь, стойкой администратора.

За этой стойкой, словно жрица культа бюрократии, восседала женщина неопределенного возраста. На лице застыло такое выражение вселенского презрения, будто она лично, по долгу службы, расстреливала врагов народа в подвалах ЧК, а теперь вынуждена возиться с нами, жалкими людишками.

Едва мы приблизились к ее алтарю, она, даже не соизволив поднять на нас глаза от какого-то кроссворда, молниеносным, отработанным годами тренировок движением выставила на стойку потертую картонную табличку. Приговор, не подлежащий обжалованию, гласил: «МЕСТ НЕТ».

— Добрейшего денечка, уважаемая хозяйка этого оазиса! — я включил обаяние на максимальную мощность, картинно оперевшись о полированную стойку и незаметно, словно фокусник, придвигая к ее локтю плитку дефицитного, пахнущего настоящим какао шоколада «Вдохновение». — Нам бы один номерок на троих. Молодежь, комсомольцы, приехали ваш прекрасный южный край посмотреть. Мы люди неприхотливые, привыкшие к спартанским условиям, нам бы хоть раскладушки в коридоре поставить…

Она скосила глаза на шоколадку. Губы ее презрительно скривились. Затем она медленно, с достоинством английской королевы, подняла взгляд на меня.

— Молодой человек, вы читать умеете? — голос ее лязгнул, как ржавая задвижка. — Русским по белому написано: мест нет. Гостиница забронирована для официальных делегаций и командировочных специалистов. Вы вообще кто такие будете? У вас бронь от горисполкома есть? Командировочные предписания?

Мой мозг, натасканный на нештатные ситуации, лихорадочно заработал. Нужно было срочно выдать легенду прикрытия. Бронебойную и патриотичную.

— Так точно! — не моргнув глазом, с солдатской прямотой выдал я. — Мы, э-э… передовой отряд на слет мелиораторов! Приехали перенимать ваш бесценный передовой опыт по орошению засушливых земель Поволжья!

Это была моя фатальная, тактическая ошибка. Я совершенно забыл, с кем именно пошел в разведку в этот раз.

Витька Шуруп, искренне желая помочь своему командиру и продемонстрировать лояльность делу партии, радостно высунулся из-за моего плеча. Глаза горели энтузиазмом идиотского размаха.

— Да-да-да! — бодро отрапортовал он. — Мы молодая, перспективная смена! Мы вам тут сейчас всё так замелиораторствуем до самых гландов, что пустыня зацветет! В лучшем, так сказать, виде!

Женщина за стойкой поперхнулась воздухом. Ее голубые тени на веках изумленно поползли вверх. А сзади, как тяжелый танк, сминающий вражеские окопы, надвинулся Кабан. Он шумно дыхнул и рявкнул своим зычным басом:

— Истинную правду парнишка говорит! А если кого не поймаем сразу, так догоним, повалим и обязательно так замелиорируем, что век помнить будут! Мало точно никому не покажется!

Я мысленно закрыл лицо ладонью и глухо, страдальчески застонал. Твою же дивизию… С такими феноменальными товарищами и вражеских диверсантов ЦРУ не нужно — сами себя с потрохами сдадут, свяжут и к стенке поставят под расстрел!

Тетка за стойкой мгновенно побледнела. Она брезгливо, двумя пальцами сгребла мою несчастную шоколадку, швырнула ее мне обратно через стойку, словно гранату без чеки, и судорожно схватилась за черную телефонную трубку:

— Хулиганье! А ну пошли вон отсюда, пока я наряд милиции не вызвала! Мелиораторы выискались, алкашня подзаборная!

— Тактическое отступление! — сквозь зубы скомандовал я своим «орлам», бесцеремонно выталкивая их в фойе, к засиженным мухами пыльным фикусам. — Значит так, бандерлоги. Сидеть здесь! Прикиньтесь ветошью. Рты не открывать даже для того, чтобы зевнуть. Ждать моих указаний. Давид, пошли, сдадим тебя родственникам. А то эти деятели нам сейчас путевку на пятнадцать суток организуют.

Мы с Давидом вышли обратно на улицу. Жара никуда не делась, асфальт под ногами уже откровенно плавился, прилипая к подошвам туфель. Адрес его дяди оказался в самом центре, в элитном, номенклатурном квартале, застроенном добротными, основательными «сталинками» с высокими арками и чугунными воротами во дворы.

Поднявшись на нужный этаж, мы позвонили в массивную, обитую толстой кожей дверь. Открыл нам колоритнейший мужчина, Георгий Шавлович. По габаритам, пушистым усам и общей медвежьей мохнатости он был точной, как под копирку, версией своего брата Вахтанга. Но на этом сходство заканчивалось. Костюм на нем сидел более строго, по фигуре, галстук был завязан идеальным узлом. Мы его явно подхватили на выходе.

— Вай! Датошка! Племянник родной! — Георгий сгреб Давида в охапку, звонко расцеловав в обе щеки, а потом перевел цепкий, рентгеновский взгляд на меня. — А ты, значит, и есть тот самый Гена? Который брату моему единственного сына спас из воды? Заходи, дорогой, заходи! Мой дом — твой дом! Сейчас за стол сядем! Накормлю-напою с дороги!

Ого, а жил дядя Давида не совсем по-простому!

Дом внутри поражал воображение и наглядно демонстрировал пропасть между простыми смертными и элитой. На полах лежали настоящие, толстые персидские ковры, скрадывающие шаги. В полированных чешских стенках сверкал гранями дорогой богемский хрусталь.

Тяжелая дубовая мебель дополняла вид основательности. Воздух был пропитан дурманящими ароматами жареной рыбы, чеснока, свежей кинзы и дорогого табака. Желудок предательски заурчал, напоминая, что кроме вагонных пирожков я сегодня ничего не ел.

— Простите великодушно, — я вежливо, с легким поклоном, но очень твердо отказался от приглашения, аккуратно сдавая Давида с рук на руки и делая шаг назад, к двери. — Я бы с превеликим, огромным удовольствием, но служба не ждет. Мне еще нужно личный состав расквартировать. Бойцы мои на чемоданах в фойе сидят, маются. А друзья, сами понимаете, — это дело святое. Командир ест последним.

Дядя Давида замер, оценивая мой ответ. Затем он одобрительно, с глубоким, искренним уважением покачал головой.

— Правильные, мужские слова говоришь, Гена. Настоящий командир должен о своих людях заботиться прежде всего, без этого никак нельзя. Уважаю. А куда вы устроиться-то хотите? В какую гостиницу сунулись?

— Да в «Астраханскую», на Ульяновых. Но там администратор круговую оборону держит крепче, чем немцы под Сталинградом. Напролом не возьмешь, а хитрость не сработала.

Георгий Шавлович только снисходительно, с легкой грустью усмехнулся, как взрослый улыбается детским проблемам.

— Подожди минутку.

Он прошел в соседнюю комнату, служившую, видимо, кабинетом. Дверь осталась приоткрытой. Я отчетливо услышал характерный, глухой и звенящий звук крутящегося диска.

— Алло, Валя? Это я. Слушай меня внимательно, — голос дяди звучал негромко, без крика, но с такой ледяной, железобетонной властностью, что возражать ему пришло бы в голову только умалишенному самоубийце. — Сейчас к тебе подойдут трое молодых людей. Мои гости. Скажут, что от меня. Заселить их в один номер. В хороший, просторный номер, с окнами во двор, чтобы им тихо было и машины не мешали. И чтобы никаких лишних разговоров, вопросов и бумажных проволочек. Ты поняла меня? Всё, передай своим.

Он с сухим щелчком повесил тяжелую трубку и вышел к нам в прихожую.

Я, пользуясь моментом, наклонился к уху Давида и тихо шепнул:

— Слушай, боец, а дядя твой кем вообще работает?

— Вторым секретарем обкома партии, — просто и обыденно, пожимая плечами, ответил мальчишка.

Я мысленно, но очень громко присвистнул. Охренеть. Просто охренеть!

Похоже, моя кармическая привычка заводить нужные связи снова сорвала грандиозный джекпот. Второй человек во всей области!

В моем времени это уровень губернатора региона или всесильного федерального замминистра. Люди, которые открывают любые двери пинком ноги и решают судьбы предприятий одним небрежным росчерком золотого пера «Паркер».

— Всё уладил, Гена, — дядя хлопнул меня по плечу так, что я чуть не присел. — Иди обратно к администратору, скажи, что ты от меня. Никаких проблем больше не будет. Отдыхайте.

— Огромное, человеческое спасибо. Век не забуду. Но у меня к вам есть еще одно, крайне серьезное дело. Государственной, я бы сказал, важности. Не телефонный разговор, — я решил брать быка за рога, прекрасно помня о той биологической бомбе, что уже тикала под городом.

Но именно в этот момент в прихожей резко, пронзительно и требовательно зазвонил обычный городской телефон. Дядя взял трубку. Его радушное лицо мгновенно, за секунду потемнело и посерьезнело, приобретя землистый оттенок.

— Да. Слушаю. Что⁈ Когда подтвердили? Из Москвы звонили? Понял. Выезжаю немедленно. Соберите штаб.

Он бросил трубку мимо рычага, чертыхнулся, положил ее на место и повернулся к нам, уже на ходу торопливо застегивая пиджак и хватая с тумбочки портфель.

— Гена, извини, дорогой. Вызывают в обком срочно. Приходи ко мне вечером, часам к восьми. Попробуем домашней еды, посидим, расскажете о Москве, чем живёт нынешняя молодёжь, тогда и поговорим спокойно обо всех твоих важных делах. Договорились?

— Договорились. Удачи вам, — я кивнул, провожая его взглядом.

Я выскочил на улицу. Жара, казалось, стала еще более невыносимой, плотной и душной. Быстрым, пружинистым шагом, не обращая внимания на пот, заливающий глаза, я направился обратно в гостиницу.

Мои «орлы» всё так же сидели на продавленном дерматиновом диване в фойе. Лица у них были такие, словно они уже получили приговор к расстрелу и ждали конвоя. Шуруп пытался уныло расковырять пальцем дырку в обивке. Кабан мрачно, исподлобья сверлил тяжелым взглядом несчастный пыльный фикус, словно тот был виноват во всех их бедах.

Я подошел к ним, заговорщицки подмигнул и уверенным, размашистым, абсолютно хозяйским шагом направился прямиком к стойке регистрации.

Суровая тетка-администратор, завидев меня, инстинктивно подобралась, как пантера перед прыжком. Она явно была готова снова открыть заградительный огонь на поражение. Ее рука с красным маникюром уже потянулась к телефонной трубке, чтобы выполнить свою угрозу про милицию.

Я небрежно облокотился на полированную стойку, выдержал грозную, театральную паузу, глядя ей прямо в глаза, и негромко, но очень внятно, по слогам произнес имя и отчество дяди Давида. И после паузы веско добавил:

— Я от него.

То, что произошло в следующую секунду, нужно было снимать на цветную кинопленку и показывать студентам ВГИКа как эталонный мастер-класс по мгновенному сценическому перевоплощению.

Суровое, каменное, изрезанное глубокими морщинами недовольства лицо администраторши вдруг дрогнуло. Словно по старой, закопченной штукатурке пошли трещины, из-под которых пробился яркий свет.

И в ту же секунду ее физиономия расплылась в улыбке. Причём в такой феноменально широкой, что я всерьез испугался, как бы у нее не вывихнулись челюстные суставы.

Еще какую-то жалкую минуту назад она смотрела на нас, как товарищ Ленин на мировую буржуазию с броневика! А сейчас, казалось, была готова не просто выдать нам ключи, а выскочить из-за стойки и станцевать передо мной зажигательную лезгинку с саблями прямо на этом пыльном ковре.

— Ой, батюшки! Что же вы сразу-то не сказали, родненькие! — заворковала она фальцетом, голосом диснеевской принцессы, суетливо, обеими руками пряча свою проклятую табличку «МЕСТ НЕТ» куда-то глубоко под стол. — Молодые люди, мальчики, паспорта ваши красненькие, пожалуйста, дайте! Минуточку, буквально одну секундочку, сейчас всё в лучшем виде оформим! Люкс на третьем этаже! Теневая сторона, солнце печь не будет, вода горячая по графику есть! Вам полотенца дополнительные пушистые не нужны? А чаечку с дороги, с лимончиком, не желаете? Я мигом организую!

Я с абсолютно каменным, непроницаемым лицом Штирлица положил на стойку наши паспорта. И всей кожей спины, всем своим существом чувствовал, как у сидящих позади Кабана и Шурупа медленно, но неотвратимо отвисли челюсти и с воображаемым грохотом упали на ковровую дорожку гостиницы «Астраханская».