«Чтобы избежать потери цвета, хозяйки прибегали к простому, но эффективному трюку: перед стиркой цветные вещи замачивались в воде с добавлением соли. Соль помогала закрепить пигменты в ткани, предотвращая их вымывание и сохраняя первоначальный яркий оттенок. Этот способ продлевал срок службы одежды и постельного белья, что было крайне важно в те времена»

Маленькие хитрости

Мой внезапный, как выстрел из-за угла, демарш про то, что я еду с ней, заставил Светочку поперхнуться очередным куском арбуза. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами, в которых читалась целая гамма эмоций: от полного непонимания до щенячьего восторга.

Ну еще бы! Какой нормальный восемнадцатилетний пацан сорвется с хлебного места в Москве и попрется за девчонкой в пыльную, рыбную Астрахань, теряя левые заработки и летний отдых?

Правильно, никакой. Ну, почти никакой, кроме молодого и пылко влюблённого. Что я хочу поехать из чувства ревности и невероятной озабоченности судьбой милой.

Вот только я вовсе не мог считать себя таким. У меня…

Чёрт возьми! Да у меня была просто забота об этой молодой и красивой дурочке!

Чего? Любовь? Идите в баню! Я в такие вещи давно уже не верю!

Конечно, Светочка тут же начала щебетать, что мне нужно работать, что так не принято, что путевка от министерства только на нее, и где я там буду жить…

Я лишь снисходительно поцеловал ее в сладкие от арбузного сока губы и велел не забивать свою красивую головку мужскими проблемами. Моей задачей является обеспечить безопасность периметра. А её задачей было упаковать красивые платья.

Витька Шуруп, узнав, что я срываюсь на юга, устроил настоящую истерику.

— Ген, ты че, в натуре⁈ А я⁈ — вопил он, размахивая замасленными руками посреди гаража. — Ты меня тут одного бросишь⁈ Я без тебя тут со скуки сдохну! Да и Люся со своими пирожками меня скоро в свинью превратит! Я с тобой еду!

Я скептически оглядел его тощую фигуру. В условиях жесткого холерного карантина от Шурупа толку будет, как от козла молока, зато будет лишний рот и лишний источник паники. Но, с другой стороны, преданный оруженосец в тылу врага лишним не бывает. Да и жалко парня — зачахнет ведь без моих командирских пинков.

— Ладно, собирай манатки, Ромео, — вздохнул я. — Только учти: там будет не курорт, а жесткий режим. Шаг влево, шаг вправо — расстрел на месте из клистирной трубки. Чего хахалишься? Я предупредил!

Но одно дело — принять волевое командирское решение на берегу реки под шашлычок. И вот совсем другое реализовать его в суровых реалиях советского трудового законодательства.

В понедельник утром я, благоухая свежим одеколоном и неся за пазухой стратегический боезапас, предстал пред ясные очи начальника нашей СТО, Михалыча. Мужик он был тертый, прожженный, с вечно красным, пористым носом и взглядом человека, который видел в этой жизни всё.

— Какой вынужденный отпуск, Мордов⁈ — взвыл Михалыч, когда я озвучил ему свои скромные пожелания на ближайшие две-три недели. — Ты белены объелся, студент⁈ У нас сезон! Очередь до августа расписана! Да я тебя по статье за прогулы уволю, волчий билет в зубы всучу, ни в один гараж дворником не возьмут! Чего? Ещё и товарища с собой прихватить? Да вас даже грузчиками не примут, обалдуи!

Я не стал вступать в бессмысленную полемику. Молча, с ловкостью фокусника, извлекающего кролика из цилиндра, я достал из-за пазухи пузатую, обернутую в хрустящую папиросную бумагу бутылку настоящего, коллекционного армянского коньяка «Двин». Десятилетней выдержки. Добыто из личных, неприкосновенных запасов Вахтанга Шавловича.

Я аккуратно поставил бутылку на заваленный нарядами-допусками стол Михалыча. Стекло веско звякнуло о столешницу. В тесном кабинетике повисла благоговейная тишина. Начальник СТО осекся на полуслове. Его красный нос хищно дернулся, как будто даже сквозь пробку учуял благородные дубово-ванильные флюиды.

— Семейные обстоятельства непреодолимой силы, уважаемый Михалыч, — печально, с ноткой вселенской скорби в голосе произнес я. — Надо ехать. Вопрос жизни и смерти. Но мы же не бросаем родной коллектив на произвол судьбы! Вернёмся и всё отработаем в две смены, без выходных. А этот скромный презент… так, исключительно для снятия нервного напряжения от нашего временного отсутствия.

Михалыч тяжело сглотнул. Рука, жившая, казалось, отдельной от мозга жизнью, уже потянулась к бутылке и бережно, как младенца, спрятала в ящик стола.

— Тьфу на тебя, Мордов… — проскрипел он зубами, делая вид, что смертельно оскорблен моим поведением, хотя глаза его уже радостно блестели. — Умеешь ты без ножа зарезать. Пишите заявление за свой счет, паршивцы. И чтоб через две недели были как штык! Иначе точно по статье уволю!

Первый рубеж обороны пал. Но на этом формирование экспедиционного корпуса не закончилось.

Не успел я обрадовать Витьку, как на горизонте нарисовалась еще одна монументальная проблема. Кабан. Наш местный авторитет и гроза общежития отловил меня в коридоре, прижал к стенке и, дыша перегаром, трагически заявил:

— Слышь, Гендос. Возьми меня с собой, а? На отработке я же волком вою. Вообще никак в ритм не войду. А там всё-таки Волга, рыбалка… Брат, возьми, а? Буду сумки таскать, морды бить, если кто к вам сунется. Я же как этот… как танк!

Я мысленно почесал в затылке. Танк в условиях карантина — вещь, несомненно, полезная. Прорывать кордоны, таскать ящики с медикаментами, пресекать мародерство и панику. Да и в дороге такая внушительная торпеда в качестве физического прикрытия лишней не будет.

— Добро, Кабан. Но условие одно: сухой закон. Увижу пьяным — выкину из поезда на полном ходу в районе Волгограда. Усек?

— Обижаешь, командир! Ни капли в рот! Ну, ты понял! — радостно заржал Серега, предвкушая смену обстановки.

Оставался последний, самый деликатный и сложный разговор. Спонсор нашей поездки и мой личный ангел-хранитель из сферы торговли — Вахтанг Шавлович.

Я заявился к нему на плодоовощную базу под вечер, когда суета с отгрузками немного спала. Запер дверь кабинета на ключ, что заставило Вахтанга напрячься и отложить недоеденный персик.

— Гэна? Что случилось, дорогой? На тэбе лица нэт! Обидел кто? Только скажи имя, я его в бетон закатаю! — Вахтанг вскочил с кресла.

Я подошел вплотную к его столу, оперся на него кулаками и заговорил очень тихо, глядя ему прямо в глаза:

— Вахтанг Шавлович, мы с вами люди взрослые и серьезные. У меня есть информация. Очень надежная, из таких источников, о которых вслух не говорят! — я сделал многозначительную паузу, давая ему проникнуться моментом. В Советском Союзе намек на КГБ работал безотказно. — На севере Ирана вспыхнула холера Эль-Тор. Страшная дрянь. И, по моим аналитическим выкладкам, эта зараза неизбежно, буквально на днях, перекинется по Каспию к нам. В Батуми, попадёт в Керчь, и главное — в Астрахань.

Вахтанг побледнел. Его смуглая кожа приобрела землистый оттенок. Как человек, ворочающий товарными потоками со всего Союза, он прекрасно понимал, чем грозит южная эпидемия.

— Вай-ме… Холера… Это же… это же смерть, Гэна. Карантин. Товар сгниет, города закроют. А твоя дэвушка… она же туда едет!

— Вот именно. Я не могу ее там бросить. У меня за плечами, Вахтанг Шавлович, серьезная медицинская подготовка, — я слегка поднапустил туману. — Я знаю, как выживать в зоне заражения, как организовать карантин и как оттуда вытащить своих. Я еду туда не загорать. Я еду предотвратить ситуацию и рулить процессом, если всё пойдет по худшему сценарию.

Директор базы долго, тяжело смотрел на меня. В его взгляде боролись страх перед страшной болезнью и искреннее восхищение моей наглостью.

— Гэна… Ты не просто мужчина. Ты — лев! — он решительно стукнул кулаком по столу. — Значит так! Я помогу с билетами на поезд. В лучшее купе посажу! Но у мэня к тебе будет одна огромная, отцовская просьба.

Он замялся, подбирая слова.

— У меня в Астрахани брат живет. Троюродный. Я хачу, чтобы Давид мой поехал с тобой. Парню надо с родственниками повидаться. Он скажит, чтобы тибе всё дали, всю помощь организовали. А главное — я хочу, чтобы он покрутился рядом с тобой. Посмотрел, как настоящий мужик решения принимает. Ты для него — авторитет, после того как из воды достал. Я знаю, что там может быть опасно. Возьмешь пацана?

Я мысленно охренел от такого доверия. Отдавать единственного сына в потенциальный холерный очаг просто ради «воспитания характера»? Да он в своём уме? Восток, блин, дело тонкое. Но отказывать нельзя — может обидеться и тогда накроется вся помощь. А это может спасти и выручить много людей. Что ж… Моя армия пополнилась еще одним бойцом.

— Возьму, Вахтанг Шавлович. Головой за него отвечаю. Привезу обратно в целости, сохранности. Но пусть будет готов в случае чего сесть на карантин и никуда не вылезать!

— Всё будит! Будит слушаться, почти как миня!

Через три дня мы впятером загрузились в скорый поезд «Москва — Астрахань». Благодаря связям Вахтанга, нам досталось шикарное, пахнущее пыльным бархатом и дерматином купе.

Светочка, сияющая и нарядная, ехала в соседнем женском купе со своими коллегами по торговле, но все дни напролет проводила у нас.

Поездка на советском поезде дальнего следования — это отдельный, ни с чем не сравнимый вид медитации. Это ритмичный, убаюкивающий стук колес «та-дах, та-дах». Это звенящие в тяжелых, мельхиоровых подстаканниках стаканы с обжигающим, сладким чаем, который наливает суровая проводница. Это мелькающие за окном бескрайние, залитые солнцем пейзажи нашей огромной, зеленой и пока еще спокойной страны.

Мы лопали купленные у бабушек на полустанках горячие пирожки с картошкой и ливером. Ели жирную, завернутую в фольгу копченую курицу от Вахтанга, чистили вареные яйца и до одури резались в карты на интерес.

Кабан травил армейские байки, услышанные от старшего брата, Шуруп пытался бренчать на моей гитаре, а Давид, раскрыв рот, слушал мои истории (тщательно отцензурированные и адаптированные под 1970 год) о выживании в экстремальных условиях. Светочка просто сидела рядом, прижавшись плечом к моему предплечью, и счастливо улыбалась.

Гром грянул на вторые сутки пути, где-то после Волгограда.

В наше купе, вежливо постучав, заглянули двое. Классическая парочка, словно сошедшая с плакатов «Осторожно, мошенники!». Один — холеный, прилизанный, в дорогом, но слегка помятом костюме, с тонкими, аристократичными пальцами пианиста. Второй — коренастый, быковатый, с бегающими глазками и золотой фиксой.

«Каталы», — безошибочно определил мой внутренний сканер.

Вагонные шулера, профессиональные «шпилевые», выходящие на охоту за отпускными денежками расслабленных советских граждан. Увидели компанию молодых пацанов и решили, что перед ними жирная добыча.

— Вечер добрый, честной компании! — бархатным голосом проворковал «пианист», ослепительно улыбаясь. — Скучаете, молодые люди? Дорога длинная, пейзаж однообразный. Не желаете перекинуться в картишки? По маленькой, чисто для интереса? В «буру» или в «секу»? А то мы с товарищем уже все бока отлежали.

Кабан тут же радостно заерзал на полке, предвкушая развлечение. Шуруп азартно блеснул глазами. Давид напрягся. Светочка испуганно прижалась ко мне.

— Отчего же не перекинуться, уважаемые? — я растянул губы в широкой, гостеприимной улыбке, мягко отодвигая Светочку. — Милости просим к нашему столику. Садитесь, гости дорогие. Витька, сдвинь курицу, дай людям место для культурного досуга.

Каталы переглянулись, явно довольные легким стартом, и уселись к нам. «Пианист» извлек из кармана абсолютно новую, запечатанную колоду атласных карт. Распечатал ее легким, неуловимым движением и начал тасовать. Карты порхали в его пальцах, как живые бабочки. Валеты, дамы и короли мелькали с пугающей скоростью. Профессионал.

— Ну что, по копеечке для разгона? — предложил он, сдвигая колоду ко мне.

Я небрежно бросил на стол мятую трешку. Кабан и Шуруп тоже потянулись к карманам, но я остановил их коротким, жестким жестом.

— Пацаны отдыхают. Играю я один. За всех, — я посмотрел катале прямо в глаза.

Началась игра. Первые несколько раздач я намеренно, с легким вздохом разочарования, проиграл, отдав им пару рублей. «Пианист» снисходительно улыбался, «бык» довольно похрюкивал. Они расслабились, уверовав, что перед ними очередной глупый, задиристый пэтушник, возомнивший себя карточным гением. Наживка была заглочена по самые жабры.

На третьей раздаче ставки взлетели до десяти рублей, а это уже серьезные деньги. «Пианист» сдал карты. Я взял свои три листа, мельком глянул на них и… включил режим старого, битого полковника который в свое время учился искусству манипуляции и ловкости рук у лучших шулеров из призванных с зон.

В семидесятом году эти вагонные шулера знали десяток грязных приемов: крап, сдача со второго листа, ложная тасовка. Но они и понятия не имели о психофизиологическом давлении и тех фокусах с микромоторикой, которые были разработаны мошенниками десятилетия спустя.

Я не стал жульничать в прямом смысле. Я просто начал играть в их игру, но на три уровня выше. Я запоминал карты по микроскопическим потертостям рубашки, просчитывал вероятности и, главное, я давил на них своим фирменным, немигающим взглядом. Тем самым взглядом, от которого у нормальных людей начинает сводить желудок.

«Пианист» поплыл на четвертой сдаче. Он попытался сделать «вольт» — скинуть мне плохую карту снизу колоды. Моя рука метнулась над столом, как бросок кобры. Я мягко, но стальной хваткой накрыл его тонкие пальцы прямо в момент подтасовки.

— Ай-яй-яй, уважаемый. Руки-то дрожат, — тихо, ласково произнес я, сдавливая его суставы до тихого хруста. — Снизу сдавать — дурной тон. В приличном обществе за такое канделябром по лицу бьют. А у нас тут Кабан сидит, у него кулак тяжелее канделябра. Правда, Серега?

Кабан угрожающе хрустнул костяшками, нависая над столом, как скала. «Бык» дернулся было на помощь напарнику, но наткнулся на мой ледяной взгляд и замер.

Я отпустил побелевшую руку шулера, забрал у него колоду и начал сдавать сам. Мои пальцы двигались не менее виртуозно, чем его, но абсолютно честно. Для меня это было честно!

За следующие пятнадцать минут я просто, методично и безжалостно раскатал этих двоих в тонкий блин. Они потели, нервно сглатывали, пытались блефовать, но я читал их, как открытую книгу для первоклассников.

Когда на моей стороне стола выросла солидная горка из красных червонцев и зеленых трешек, я сбросил карты.

— Партия, господа, — я откинулся на спинку сиденья. — Вы пусты.

«Пианист» сидел бледный, как полотно, нервно вытирая пот со лба шелковым платком. В его глазах читался абсолютный, панический шок. Он не понимал, как этот молодой сопляк смог так легко, изящно и унизительно деклассировать его, тертого волка железных дорог.

Я неторопливо сгреб весь выигранный куш — рублей семьдесят, не меньше. Аккуратно сложил купюры в ровную пачку, перегнул пополам. А затем… небрежным движением бросил эти деньги обратно, прямо в потную физиономию «пианиста». Купюры веером разлетелись по столику.

Шуруп и Кабан синхронно ахнули. Светочка удивленно приоткрыла рот.

— Забирайте свои фантики, шпилевые, — мой голос лязгнул металлом. — Мне ваши грязные бабки не нужны. Считайте это бесплатным уроком повышения квалификации. А теперь встали! Собрали карты. И чтобы до самой Астрахани я ваших кислых рож в нашем вагоне больше не видел. Покажетесь на глаза — Кабан из вас отбивную сделает, а я вас на ближайшей станции линейной милиции сдам со всем вашим реквизитом. Свободны, фраера.

Каталы подорвались с мест с такой скоростью, словно под ними сработала катапульта. Судорожно сгребли свои деньги, скомкав их в карманы, и, пятясь задом, не говоря ни слова, вымелись из купе, плотно закрыв за собой дверь.

— Генка… ты че? — охрипшим от волнения голосом спросил Шуруп. — Ты зачем бабки отдал?

— Чужие деньги, Витя, заработанные обманом, карман жгут и удачу отпугивают, — философски заметил я, возвращаясь к своей остывшей курице. — А нам удача сейчас понадобится больше, чем деньги.

Светочка посмотрела на меня с таким обожанием, что я едва не подавился. Для нее я только что совершил акт немыслимого благородства, достойный рыцарей Круглого стола.

Через час, когда мы уже забыли об инциденте, дверь купе снова тихо приоткрылась. На пороге стояла смущенная проводница. В руках она держала пузатую, нераспечатанную бутылку дорогого, грузинского коньяка КВВК.

— Ребятки, это… вам просили передать, — она поставила бутылку на столик. — Те двое, что в девятом купе ехали. Сказали — передай в знак глубокого уважения молодому человеку с железными нервами. Они, кстати, на ближайшей станции сошли.

Шуруп радостно потер руки. Кабан плотоядно облизнулся, напрочь забыв про свой обет трезвости.

— Ого! Вот это подгон! Уважают, Гендос! Ну че, вскрываем? Под стук колес-то?

Я посмотрел на красивую этикетку, на сургучную пробку. Мой внутренний параноик, годами воспитанный на диверсионной работе, забил в набат так громко, что зазвенело в ушах.

Уважение шулеров? Бутылка от людей, которых ты только что унизил и лишил заработка? В семидесятые годы клофелин уже прекрасно существовал в арсенале криминального мира, да и банальное, мощное снотворное никто не отменял. Вырубят нас, а ночью обчистят купе до нитки. Или еще чего похуже.

Я взял бутылку за горлышко.

— Извини, Серега. Сухой закон в силе.

Я подошел к приоткрытому окну купе. Кабан жалобно застонал, предчувствуя непоправимое.

— Ребята, запомните раз и навсегда золотое правило: никогда, ни при каких обстоятельствах не пейте и не ешьте то, что вам присылают побежденные враги. Это вам не джентльменский клуб. Это жизнь. Кто не знает про Троянского коня, тот рискует не проснуться.

И, не раздумывая ни секунды, я с силой выбросил нераспечатанную бутылку элитного коньяка в открытое окно, в сгущающуюся летнюю ночь. Бутылка мелькнула в свете фонарей и с глухим звоном разбилась где-то на щебенке железнодорожной насыпи.

— Мой дед всегда говорил: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, да и тот с мышьяком, — я закрыл окно и отряхнул руки. — Ложитесь спать, гвардия. Завтра мы будем в Астрахани. И что-то мне подсказывает, что карточные шулера покажутся нам самым безобидным приключением из тех, что нас там ждут.

Стук колес продолжал отбивать свой вечный ритм: «та-дах, та-дах». Поезд неумолимо мчался на юг, прямо навстречу невидимой, смертельной угрозе. А я сидел в темноте и мысленно прокручивал в голове планы карантинных мероприятий и протоколы биологической защиты. Отпуск обещал быть жарким. Во всех смыслах этого слова.