Ирина Синицына

— Чё?

О чём этот ботан очкастый только что попросил?

Ох, не очкастый, очки-то он выбросил.

И да, серые глаза у него офигеть какие странные. По всей комнате рыщут, словно обыск устраивают.

Такой необычный серый, почти прозрачный цвет. Но когда Хворь буйствовал в туалете, они точно были чёрными.

Удивительное изменение.

Но вернёмся к просьбе.

— Можешь всем сказать, что ударила меня? — повторил Хворь.

Нет, он не пошутил. И мне не послышалось.

— И зачем?

— Чтобы было какое-то оправдание этому, — он ткнул пальцем себе в лоб.

Я пригляделась к шишке, залепленной двумя пластырями с розовыми цветочками. Когда Хворь не зализывал волосы набок, он становился похожим на нормального человека. Стрижка под каре больше не казалась пластмассовой накладкой, немного растрёпанные пряди торчали в стороны и были уже не серыми, а пепельными, придавая старосте бомжеватый, но милый вид.

— И что же ты придумал? — спросила я с опаской. Судя по лихорадочному блеску глаз и постоянно облизываемым губам — ничего хорошего. Давида почти трясло от страха.

И пусть я пока не выяснила, что тому виной, обязательно докопаюсь до правды.

Не для того, чтобы щемить потом Хворя по углам, просто мне интересно.

Я с детства в сыщиков хотела поиграть.

Староста не производил впечатления того, кто станет биться головой о стену, да ещё с таким маниакальным упорством.

Ну и хотелось ему помочь.

— Давай скажем, что я приставал к тебе, а ты меня отшила и ударила. И если ты не подашь заявление в полицию, дело замнут.

— Ты?

Кивнул.

— Ко мне?

Кивнул.

Я постаралась не рассмеяться, вспомнив, как чуть не утопила его в унитазе.

Ну-ну.

Приставатель хренов.

— Ты уверен, что это лучше, чем вариант «Поскользнулся и упал в туалете на унитаз»?

— Тогда как тебя там объяснить?

— В твоём варианте тоже спорно. Человек, решивший признаться девушке в мужском туалете, выглядит извращенцем.

— Ну вот и причина, по которой ты не согласилась!

— Охренеть. Я бы и так тебе отказала! И без этого полно́ причин. Туалет тут не главное.

— Да? — обиженно насупился Хворь.

Я постаралась не закатывать глаза. Ох ты ж ловелас недокормленный! Но придержала критику.

От сказанного у парня чуть-чуть покраснели щёки, он не знал, куда деться. Казалось, без очков ему неуютно и стыдно смотреть на людей.

Батина рубашка добавляла ему домашности и мягкости.

Я с удивлением поняла, что Давид не такой уж и урод, если рассматривать внешние данные. Высокий, стройный, светлые волосы. Просто худой слишком и напыщенный.

Да как бы у меня рука поднялась такого бить? Милаха же.

И я согласилась:

— Хорошо, но с условием: ты расскажешь мне, что произошло в туалете.

О-о-о-ох, надо видеть эти глаза. Огромные как тарелки, принимающие заокеанские кабельные каналы. И такие обиженные, будто я попросила его раздеться и твёрк мне забацать.

Впрочем, с его комплекцией жалкое вышло бы зрелище.

— Я… — начал староста и замолчал. Борьба его с самим собой длилась пару секунд. Потом Хворь упрямо поджал губы, и я поняла, что вряд ли добьюсь от него нормального ответа.

— Зачем тебе выставлять себя маньяком, если можно решить всё проще? — Я взяла его за руку, на что староста отчётливо вздрогнул.

Бедный, и почему он настолько зашуганный?

— Как? — по-детски доверчиво поинтересовался Давид. И я почувствовала себя спасителем человечества:

— Скажем, что решили встречаться и в порыве страсти ты долбанулся лбом о раковину.

На этот раз борьба шла намного дольше. Скорее всего, Давид просто не понял, что именно я ему предложила. Хмурился, тёр переносицу, пытаясь поправить очки. Даже рану один раз задел. И решил уточнить:

— Мы начали встречаться в туалете?!

— У каждого свои слабости.

— И мы будем встречаться?

— Нет. Мы сделаем вид.

— Но зачем это тебе?

— Просто хочу помочь.

Он прочистил горло, явно не веря мне:

— Я заплачу. Денег, — сказал зачем-то.

— Не надо. Взамен придёшь завтра в институт в яркой кофте и не будешь больше биться башкой о стены.

Мне этого было достаточно, он ведь наверняка неплохой парень, а я, как никто другой, знала, что бывают в жизни чёрные полосы. И старалась разбавить их яркими красками.

Одно маленькое доброе дело.

Мне не тяжело, а Давиду, может, лучше станет.

Видя, как Хворь суетился вокруг нашей группы, мне даже немного стыдно становилось за свою неуспеваемость. Ведь мы прекрасно знали о ежегодной аттестации всей группы и коллективной оценке.

Староста даже чат в Ватсапе завёл с номером нашей группы, куда с маниакальной дотошностью сбрасывал задания и поручения педагогов.

Всегда прилизанный, сосредоточенный, серьёзный. За полгода я ни разу не видела его без пиджака. Разве что в бассейне, да и то он физкультуру постоянно пропускал.

Вот и как такому блаженному не протянуть руку помощи?!

— Спасибо, — совсем растерянно пробормотал Давид. — Но у меня нет цветной кофты.

Фейспалм какой-то, ну, ботан, нельзя быть настолько занудным!

— Тогда можно тебя сфотографировать?

***

На следующий день я, ясное дело, явилась в институт. Хворь же пропустил все занятия. На сообщения не отвечал. И вообще вёл себя не как мой новый парень, пусть и не настоящий, а как законченное чмо.

Тревога подзуживала узнать его адрес и проверить, жив ли скотина. Я всё-таки вытрясла из него обещание попозировать мне в Летнем саду. Правда, косился он на меня как на извращенку. Я бы всё уже сегодня провернула, но на вечер у меня образовалась пересдача и отменилась вечерина. Пришлось топать в деканат.

Изначально планировалось, что я всё-таки буду учиться хорошо. Вот только дядя, помогая мне поступить, не учёл один очень важный момент. Я ничегошеньки не соображала в этих таблицах, анализах и производных, а тем более в статистике и планировании, и не могла решить простейшие уравнения из раздела «повторение».

И как же меня угораздило попасть на экономический факультет?

А вот устраивайтесь поудобнее, расскажу как.

Я постучалась в кабинет кафедры.

Камилла Ринатовна оторвалась от компьютера и засуетилась:

— На пересдачу, Ирочка? Садись, Сеймур Кристианович сейчас подойдёт. По секрету, ты одна осталась. И повтори билеты 3, 13 и 33, — она кивнула на стол декана, где валялись три экзаменационных бумажки. — Чай, кофе?

Я нерешительно кивнула.

Заведующая кафедрой щёлкнула кнопкой чайника, что стоял на подоконнике, и приветливо мне улыбнулась:

— Ты не волнуйся. Сеймур Христианович справедливый человек. Оценки не занижает.

Вот этого-то я и боюсь. Справедливости.

Заведующая была не в курсе моей ситуации, но за помощь я поблагодарила. Она выдала мне толстую брошюру с подготовленными билетами, оказывается, такими пользовались все студенты, кто додумался сходить в библиотеку.

Через секунду мы с доброй женщиной вовсю распивали чай с пряниками, я рассказывала ей, как в детстве сломала ногу, а она смеялась, поправляя очки. Она любила поэтов восемнадцатого века и романы сестёр Бронте. Где Хворь, она тоже не знала, но сообщила, что он заходил днём в деканат. И нет, не отчислиться.

Дядя Сеймур громко прокашлялся, прерывая наше весёлое щебетание.

Упс, кажется, я забыла про билеты.

— А мы тут готовимся, — тихо-тихо прошептала Камилла Ринатовна, а я запихнула последний пряник себе в рот целиком.

— Спасибо, вы можете быть свободны. Я лично приму экзамен, — Штольц кровожадно улыбнулся.

Я с грустью проводила заведующую взглядом, часы показывали пять вечера. Декан сделал себе кофе, отпил и уставился на меня.

Мы были совершенно одни, вся параллель уже сдала экзамен по макроэкономике.

— С первого раза, — не преминул заметить дядя Сеймур. Он был отличным преподавателем, занудным человеком и посредственным родственником.

Мужчина лет пятидесяти с красивым лицом, совсем недавно посетивший барбершоп, недовольно сложил руки на груди. Аккуратная бородка и усики были пострижены у него прямым клинышком и даже вроде подкрашены.

Дотошно аккуратный и прилипчивый дядька.

— Почему на мои звонки не отвечаешь? — недовольно спросил он.

— Времени не было. Да и не привыкла я, чтобы мне названивали дальние родственники.

На лице Сеймура Кристиановича проступило неудовольствие. Он сжал губы в такую тонкую полосочку, что они пропали с лица, скрытые бородой.

Я потопталась у стола, нерешительно взглянула на него.

— Ира, тяни билет, — устало подбодрил дядя, усаживаясь в кресло и с осуждением качая головой. — Тебе надо закрыть экзамен хотя бы на тройку.

Мне стало не по себе. Глаза у дяди Сеймура были совсем как у моей матери и у меня. Папа говорил, что это наследственное. Карие с песчинками золота. В яркую погоду они становились почти жёлтыми.

Старший брат мамы почти не участвовал в моей жизни. Я помнила его по редким семейным ужинам. На одном из которых дяде Сеймуру и пришлось пообещать, что он пристроит меня в институт.

Вот пристроил, теперь за голову хватается.

Ну, а кто его просил меня к себе на кафедру зачислять? Мне достаточно было каких-нибудь «связей с общественностью» или «туризма», а не вот это вот всё.

Я с сомнением пробежала глазами вопросы в вытянутом билете. Потом в оставшихся двух.

И единственная мысль после прочитанного у меня была: «Хорошо, что дядя не в медицинской академии работает. Там бы мне совесть не позволила выпуститься. А тут — будем давить на жалость».

— Дядя Сеймур, тут объёмные вопросы, можно мне на подготовку пару минут… часов?

Штольц раздражённо хмыкнул. Посмотрел на время.

— Если вам надо отлучиться, я совсем не против, — добавила я, заговорщицки подмигнув.

Дядя закатил глаза и выдал:

— Полчаса у тебя, Ира, не сдашь — на полевые работы отправлю. — Это он мне своим огородом угрожает. Мы туда пару раз ездили. Жена дяди, несмотря на среднее стабильное положение семьи, выращивала картошку, морковку и прочие блага агросельских культур с маниакальной одержимостью.

Каждый гость, как правило, получал разноряд на две-три грядки.

Я уж лучше макроэкономику посписываю.

Как только дверь за дядей закрылась, я оперативно нашла нужную информацию в методичке и, не особенно вдаваясь в содержимое, переписала на лист А4 в виде краткого плана и тезисов, собираясь залить водой философии пустые пространства.

Перечитать не успела, Сеймур Кристианович вернулся, и начался мой персональный ад. За час экзамена дядя попытался вбить в мой мозг всю информацию по предмету, которую мы проходили полгода.

Покидала поле боя я потрёпанная, но не побеждённая, ненавидя и дядю, и его предмет. Страшно представить, что нам ещё два года эту стрёмную макроэкономику учить.

Удивительно, но в фойе меня ждал староста. Давид сидел в красном кресле и что-то строчил в телефоне. Как всегда, в наушниках и с таким выражением лица, будто диссертацию защищал. Синяк на лбу расцвёл бурным фиолетовым цветом под стать моей причёске. А лейкопластырь он сменил на телесный. И чем ему розочки не понравились?

Я подошла к Давиду и не смогла не поделиться новостью:

— На три сдала! Круто же!

Ответом мне был взгляд, полный ненависти.

— Это эпик фейл, Синицына. — Хворь выдавил из себя улыбку, очень напоминающую оскал Ганнибала Лектера.

— Оу, чувак, не так надо радоваться чужим успехам.

— А я совсем и не рад. Ты отлично должна была принести.

«Нет-нет, больше я с этим заучкой дел не имею», — пообещала себе. Вот и спасай ботанов в свободное от учёбы время. Только нервы зря себе потрепала.

Заметила, что он в новых очках — с ещё более толстой оправой, а к отметине на лбу добавился увесистый синяк на скуле.

Вчера его вроде не было. Хворь разными местами к стене прикладывался?! Поинтересовалась для профилактики:

— Ты как?

— Тебя жду, — староста кивнул в сторону охранника, наблюдающего за нашим разговором.

Пожилой Иван Сусанович сидел неподалёку и демонстративно поигрывал электрошокером. Охрана в институте состояла из него и Марии Петровны — его жены. Обычно они разгадывали кроссворды на проходной, но сегодня был особенный день.

— Он хочет с тобой побеседовать, — шепнул Хворь. — Сделай лицо посчастливее.

Та-а-ак, это он, получается, любовь демонстрировал так старательно. А я уж подумала, что убила его близкого родственника и ко мне пришла мстя. Ну что за человек! Хоть бы предупредил!

Телефон звякнул, оповещая о доставленном сообщении. Сеть во всём институте ловила отвратительно. Слишком толстые стены и качественные перекрытия.

«После экзамена встречаемся в фойе, будут допрашивать, — сообщил телефон. И затем добавил: — Удачи».

Вот это ожидаемый неожиданный поворот, господа присяжные. Теперь главное — не спалиться. Иначе заберут старосту в места с мягкими стенами.

Будем играть в нестандартные отношения.

Я отвесила Хворю подзатыльник и бросила в него сумкой:

— Обожаю твою веру в меня! — громко выкрикнула и чмокнула воздух в сантиметре от старосты, схватила его за руку и потянула за собой: — Мы готовы!

Вчера мы обсудили всё, что будем говорить. Но вот «радость встречи» не потренировали.

Судя по измученной физиономии Давида, его уже опросили. Мне же осталось сыграть роль подружки-неадекватки.

— Пройдёмте, Синицына, — кивнул охранник и повёл нас в маленькую каморку недалеко от парадной лестницы. Совсем узенькую, но тем не менее обустроенную под повседневные нужды защитников спокойствия. Толкнул меня внутрь, обернулся на Давида: — Сбежишь, и вызову милицию.

— Полицию, — процедил Хворь с поразительной для него злостью.

Я послала ему воздушный поцелуй.

Иван Сусанович усадил меня на скамейку, повернул настольную лампу, ослепляя глаза, и поинтересовался:

— Что вчера произошло?

— Неудачное свидание просто. Извините, Иван Сусанович!

— Почему сбежали?

— Испугались, Давид порезался, разбил зеркало, вот и перенервничали. — Этого дядечку я знала хуже, чем его жену. С ней мы каждое утро здоровались и, если хватало времени, обменивались сплетнями. Я ей один раз помогла змейку на куртке осенней починить, вот и познакомились. Но судя по доброму тону охранника, Мария Петровна замолвила за меня словечко.

— Я заявление написал о порче общественного имущества. Вам обоим по пятнадцать суток дадут. Но пока не относил в участок, — гордо сообщил охранник.

Молодец, что тут скажешь?

— Это больше не повторится!

— Надеюсь. Хворь уже оплатил ремонт санузла. Так что почти не осталось претензий, кроме, конечно, вашего отвратительного поведения. Вы прям очень буйная парочка. Ещё один случай…

— Клянусь, даже целоваться будем только на улице! Чтоб никого не покалечить!

— На улице тоже не надо. Что за невоспитанное поколение! Ты знаешь, сколько там убийств? Осторожнее будь! Вон недавно деваху мёртвую в канализации нашли! С переломанной шеей. То ли оступилась, то ли прибили…

— Извините, — потупилась я, будто сама недавно укокошила невинную жертву, так стыдно стало за всё своё поколение. А ведь говорили, что та девушка по пьяни в люк упала.

Иван Сусанович сурово вздохнул:

— За вас декан поручился. За тебя и Хворя. Поэтому вы уж постарайтесь больше такого говна не совершать. И курить запрещено в туалете! — Он достал пачку и прикурил, наполняя небольшое пространство каморки облаками дыма.

— Давид предупреждал.

— И этот паренёк тебя не заставлял там… — Иван Сусанович многозначительно поводил тлеющей сигаретой по кругу.

Я представила старосту, заставляющего меня что-то сделать, и улыбнулась.

— Только по обоюдному желанию. Честно, — даже руку к сердцу приложила. Хворь мог только с несделанным рефератом приставать. А маньяк из него хреновый получится.

— Я буду за вами наблюдать, — предупредил-пригрозил охранник.

И я представила, как он подглядывает за моим поцелуем со старостой.

И сразу в жар бросило.

Вот уж извращенистый извращенец.

***

Давид всё так же ждал меня в фойе, сидя на мягком удобном кресле прямо, словно швабру проглотил, и смотрел в стену перед собой.

Когда я подошла и тронула его за плечо, подскочил и заозирался по сторонам.

— Спишь с открытыми глазами, как баран? — улыбнулась ему самой своей милой улыбкой. Парень бы попятился, да сидение в подколенную ямку упиралось.

— Волнуюсь, — честно признался Хворь и попытался улыбнуться мне в ответ.

— Пошли уже, герой-насильник.

Я потащила его в гардероб. За нами, всё ещё прислушиваясь к разговору, крался охранник.

На улице, вдохнув февральской свежести, я перевела дух и закурила. Для этого пришлось спрятаться в подворотню и сбагрить старосте своё второе пальто.

Вчера Давид утопал в пуховике моего отца, который сегодня принёс в большом чёрном пакете. Плюс к этому он держал в руках два пальто: моё и своё, без которых мы сбежали накануне.

Ситуация потихонечку отпускала, снег под ботинками похрустывал, стоило перенести вес с пятки на носки, толстые голуби прохаживались неподалёку, приученные студентами к постоянным крошкам.

Холод сковывал пальцы и губы до посинения, но мой разгорячённый переживаниями организм только радовался этому.

Солнце уже село, и в темноте не было заметно ни мусора, ни следов собак или людей. Идеальная погода!

Хворь послушно стоял рядом с абсолютно каменным лицом, даже когда я радостно обняла его:

— Всё, чувак, мы отстрелялись! Всё окей! Доволен?

— Да, — староста отодвинул от себя мою руку с сигаретой, поморщился и скривился. — Спасибо.

Я отступила и с сочувствием спросила:

— Ой, извини, извини! Больно? Ты прям весь синий. А правда, что ты оплатил ремонт? А Штольцу что сказал? Сколько стоило? Откуда у тебя такие баблосы?! Я знаю, что ты у нас богатей, но ремонт…

Хворь вздохнул хмуро и печально перехватил удобнее нашу одежду.