Давид Хворь

Как назло, Синицына не выходи́ла из головы. Все эти её размышления, поиски, теории. В библиотеку зачем-то наведалась. Сыщица фиолетоголовая.

С какой стати Давиду помогать этим уродам? Они его терроризировали всю жизнь, а он сейчас начнёт перед ними лебезить! А если их после этого толпа налетит?

Он однажды спросил, что черноте надо, так потом отбиться не мог от трёх зубастых монстров. Не спал четыре дня, пока они у него под кроватью сидели. И боялся пяткой наступить на разложенные по полу языки, которые только и ждали его ног.

Отвлечься помогла учёба и навалившиеся заказы. Да отец внезапно решил организовать встречу семьи на годовщину смерти бабушки.

Давид не понимал этих сборищ и разговоров о похороненных людях. Всё семейство собиралось в тихом еврейском ресторанчике на «Василеостровской» и вспоминало родню до двенадцатого колена. Истории шли одна за другой, и каждый должен был хоть что-то да рассказать. А Давид бабушку Эдит знал плохо, так как умерла она лет десять назад, и вспомнить о ней толком ничего не мог, кроме вкусных конфет, которыми она угощала внука. На это очень ругался отец, он ограничивал сладкое в доме почти до полного отсутствия, заявляя, что не понесёт деньги дяде Михаилу, стоматологу в третьем поколении.

На подобных встречах Давид сидел ниже травы тише воды и съедал двойную порцию форшмака, потому что набивалось в помещение не только много людей, но и бесовщины, ползающей за парнем. И каждая чёрная тварь, словно зная, что Хворь её видит, считала своим долгом выскочить и напугать его до заикания. То из стакана зубами клацнет, то за руку схватит.

В этот вечер призраков было так много, что Давид даже ушёл раньше и добирался до дома самостоятельно. Полчаса стоял, разглядывая старинный фонарь на Большом проспекте. Он освещал падающий снег, очерчивал в воздухе линии и будто стирал написанное.

Голова болела от криков и скрежета.

А потом тонкие руки с заточенными когтями обхватили фонарный столб, острые локти замельтешили, опережая колени, и сверху свесились длинные волосы, почти достали до асфальта, занесённого снегом.

Давид сделал шаг назад, монстр вскинул голову (патлы разошлись в стороны, как театральный занавес) и оскалился тремя рядами клыков.

Чего Хворь никак не мог понять, так это почему же ему всё ещё не откусили голову этими самыми клыками?

Может, действительно, сто́ит спросить?

Но не решился.

На улице нельзя разговаривать с незнакомыми монстрами.

Конечно, отец выговорил Давиду за то, что тот сбежал с семейного ужина. Три часа распинался про уважение к почившим и фамильную ответственность.

— Ты не узнаешь своих корней, если не будешь слушать людей. Они тебе историю семьи рассказывают! Как не стыдно плевать на традиции! Выросла свинья неблагодарная вместо сына.

Давид даже не оправдывался, любая попытка сказать что-либо в свою защиту только озлобит отца сильнее. Да и мать тут же рядом причитала:

— Мне Левона Натановна замечание сделала, что дети совсем от рук отбились. Краснеть пришлось.

Давид прикусил губу, чтобы сильнее десна в брекеты въелась. Боль отрезала его от происходившего.

— У тебя никого нет, кроме семьи! — кричал отец. — Запомни это, тварь неблагодарная. Никто не поможет тебе и не подскажет, что делать. У тебя есть только мы! Почему ты делаешь из себя посмешище? Знаешь, сколько слухов поползло? Что мой сын — замкнутый, ненормальный, странный…

Так хотелось крикнуть ему, что не нужна никому такая семья. Но Давид знал, что отец прав. И неоднократно видел, как родственники помогают друг другу во всём. Эта преданность восхищала. Он мечтал стать достойным преемником отца, чтобы его уважали так же, как весь его род. Но, конечно же, Давид ничего не добьётся в жизни, пока чёрные твари рядом с ним.

Надо избавиться от них раз и навсегда.

Раз и навсегда.

***

Хворь весь извёлся, пока дождался появления Синицыной. Она опять прогуляла две первые пары. У неё нет будильника? Она страдает трипаносомозом?

А вдруг она не придёт вообще, опять заболела? Или решила забить, отдохнуть?

Давид ещё раз проверил соотношение расстояний между тетрадью, учебником, ручкой и краем стола. Идеальное сечение. Его мозг нарисовал спираль, сужающуюся к центру пособия по макроэкономике.

Нет, с Синицыной точно что-то случилось. Очередной кот, собака, крыса? Или до неё добралась чернота?

Парень бросил взгляд на потолок. Нет, его личное говнище расплылось полупрозрачным облаком по старинной лепнине и капало слюной на студентов. Этого действа никто не замечал, хотя Хворь отлично чувствовал мерзкую слизь, когда слюна падала ему на кожу. Брезгливо вытер руки салфеткой и с разрешения преподавателя вышел в уборную, чтобы отмыться.

Синицына сидела в коридоре на подоконнике и увлечённо играла в телефоне.

Натюрморт геймера: пальцы скачут по экрану, нижняя губа азартно закушена, волосы, как всегда, торчат взрывом на макаронной фабрике.

— Ты почему здесь?

От вопроса девушка вздрогнула, выпустила телефон из рук, чертыхнулась, ринулась его ловить, долбанулась подбородком об голову Хворя, который тоже потянулся спасать гаджет, и сама слетела с подоконника на пол.

Давид еле успел поддержать её. Хотя больше пытался спасти затылок и увернуться от второго удара.

— Напугал, — рассмеялась Ирка и икнула.

Карие глаза не моргая вытаращились на Давида. Сегодня она подвела их синими тенями. А ресницы накрасила так сильно, что они казались кукольно-накладными. Вот-вот заденут маленькое колечко в брови.

— Телефон, — Давид выпустил девушку, нагнулся и поднял её сотовый.

— Цел! Чутка только покоцался! — заулыбалась Синицына, показывая парню отколотый край. Давид кивнул, гадая, зачем ей серёжки в носу и в брови. Для чего? Протест? Самоутверждение? Блажь? Зачем себя мучить?

Взял Иру за руку и повёл к гардеробу.

— Мы куда? — удивилась девушка, покорно шагая за ним.

— Если я послушаюсь тебя, ты должна мне помочь.

— О, ты решил поговорить с…

— Тихо ты! Не ори.

— Ок, а зачем тебе я? — ликование и интерес сменились на её лице на озадаченность.

— Я один не смогу.

— Ну, и взял бы Леночку.

— Тут нужен кто-то неадек… решительнее.

— Лады, уговорил, — Ира ускорилась, пошла с ним вровень и лукаво улыбнулась: — Но, может, после пар? Я-то с удовольствием прогуляю. А вот ты обычно…

Точно, ещё же три пары. И как он забыл?

Давид пробормотал «Зайн», злобное обещание самому себе и пошёл в обратную сторону.

Надо же, так обрадовался явлению Синицыной, что чуть не прогулял пары. Кто бы мог подумать!

Рядом смеялась Синицына.

***

Очень неприятно, что Ира села на своё обычное место позади Давида. Так он не видел её. Не знал, капает ли на неё монстр слюнями, а вдруг призрак станет преследовать её и мешать ей учиться?

Синицына весело болтала с ребятами из группы, переругивалась с Карповым. И, кажется, совсем забыла о том, что должна выдавать себя за девушку Давида, и о предстоящей миссии.

Дождаться окончания пар сегодня было особенно тяжело. Часы будто застыли на месте. Давид даже проверял, тикают или нет. Преподаватель рассказывал пресно и скучно. Язык ему оторвать за такую работу.

Сам же Хворь не мог усидеть на стуле, бесился от кривизны своего почерка и неровных линий, когда выделял важное в записях.

И после занятий оказался возле Синицыной быстрее, чем она успела собрать вещи в сумку.

— Вы прям не разлей вода, — подколол Карпов, проходя мимо застывшего старосты, задел его плечом. И, шмыгнув носом, покинул аудиторию. Хворь с трудом удержался, чтобы вслед ему фак не показать.

Ира даже не заметила наглого поведения своего друга, щебетала что-то о командной работе:

— Вот увидишь, мы справимся, потому что я умею находить общий язык с людьми.

Давид задрал голову вверх, гадостная гадость всё ещё изображала из себя протекающий подвесной потолок сомнительного качества. Она распласталась на половину аудитории, неприятная жидкость с раздражающим капанием плюхалась на пол через каждые полтора-два метра.

— Боюсь, тут задачка из неизвестных данных. Это не человек.

Узнав, что им предстоит ехать на Шамшева, 16, девушка опять обрадовалась:

— Ого! Ты на Петроградке живёшь! Поехали на метро, я, конечно, толпу не люблю, но ради тебя…

— Я не езжу на метро, — отрезал Давид. Пока шли на остановку, он чувствовал прожигающий ненавистью взгляд. Будто чернота не хотела, чтобы Синицына шла с ним. Злилась. Странно, что эта злость ощущалась так явно именно сейчас, а не утром, когда он принял окончательное решение. Именно когда они вышли из института и потопали к троллейбусу.

— Почему? — не унималась Ирка.

— Не люблю.

Хворь содрогнулся от воспоминаний.

Склизкие синие руки хватают и тянут в туннель, люди кричат беззвучно. От них не отбиться. В вагоне метро или на платформе они стоят обрубками своих душ, и страшен их вид, ведь они так похожи на людей. И огромная пасть размером с провал тоннеля раскрывается прямо навстречу поезду.

Даже чёрные тени не так ужасны, как существа, обитающие на дне метрополитена. Давид знал, что они не люди, то, что таилось в брюхе Питера, было по-настоящему адским.

Конечно же, Хворь ничего не рассказал Синицыной. Они просто поехали на троллейбусе, что не помешало Ирке радоваться поездке. Её реакция граничила с младенческим восторгом:

— Очуметь, я в жизни на рогатом не ездила! Я думала, их уже утилизировали все.

— Ты каждый день их на Литейном видишь, — Давид скептически приподнял бровь.

Пуховик Синицыной сегодня казался ещё ярче, его обтекали люди, ехавшие с ними в троллейбусе, будто боялись испачкать или помять. Хотя он и так был мятый, а по рукавам на манжетах и на воротнике Давид заметил тёмные разводы грязи.

Фиолетовые пряди отросли почти до плеч и завивались на кончиках. Цвет стал менее вызывающим, чем в начале учебного года, хоть глаза не выжигал.

Удивительно, как в таком ужасном прикиде Ирка умудрялась выглядеть красиво, а не смешно. Или Хворь просто привык к ней?

— Ты как с луны свалилась, — Давид подыскал место свободное, ехать им было минут сорок, не будет же Синицына стоять всё это время.

— А на что они похожи, эти призраки? — внезапно спросила Ирка.

Хворь напрягся, по спине мигом потёк холодный пот, забираясь под резинку трусов.

— Не сейчас, — Давид сверкнул линзами очков по сторонам.

Две бабульки перешёптывались, следя за каждым его движением. Мужчина подозрительно косился, а молодая мамочка с коляской вообще предпочла отъехать подальше.

И зачем он только согласился с ней? Зачем потащил к себе домой? План, заранее обречённый на неудачу. Да его же сейчас прямо из троллейбуса заберут на пару с Иркой!

— Ой, а у меня денег нет. Пошли отсюда, кондуктор! На следующем доедем! — нервный шёпот Синицыной долетал до Давида кусками.

Он с трудом переключился со своих переживаний на текущие проблемы. Почти обрадовался. К ним спешил кондуктор в яркой оранжевой жилетке. Точь-в-точь как толстовка Синицыной.

Отлично! Ирку высадят, он спокойно поедет домой. И ничего не было.

— Я заплачу, — услышал свой голос. — Ты всё-таки мне помогаешь.

Это точно он сказал? Не послышалось? ЗАЙН! Зачем?

Рука, остановись! Нет, он не будет платить за Синицыну. Пусть валит на хрен из троллейбуса и из его жизни! Ему не нужна помощь! Ни от неё, ни от кого-либо.

Только семье он может доверять, только они не сдадут его в больницу…

— Давид, зачем достал расчёску? — спросила Ира, нежно трогая его руку.

Хворь понял, что протянул в сторону уходящего кондуктора расчёску, выдохнул нервное «Зайн!» и поправил очки:

— Немного волнуюсь, — признался, пытаясь восстановить самообладание. Больше всего раздражало, что Синицына держалась за его локоть и мешала спрятать несчастную расчёску.

— Я же с тобой! Вот увидишь, я сумею договориться с любой тварью. Однажды я председателя ЖЭКа уговорила отремонтировать детскую площадку. Значит, и с твоими демонами договорюсь.

Давид уставился на тонкие пальчики, сжимающие его пальто. Ирка ещё и ногти красила в разные цвета.

Розовый, оранжевый, жёлтый, зелёный, синий.

Как же бессовестно ярко!

Но от этой яркости ему стало спокойнее.

Ненадолго, правда. Пока она опять про призраков не заговорила.