Давид Хворь

Вот угораздило-то. Он должен был быть дома в шесть, а уже половина девятого вечера. Да и в Эрмитаже их не ждут.

Давид настрочил сообщение матери, предупредив, что ему необходимо экстренно готовиться к докладу и он задержится в библиотеке.

И кота надо срочно вынести из квартиры.

Иначе Синицына не доживёт до утра.

Во всяком случае, именно так скрежетал его монстр.

Вываливал чёрные глаза из орбит и пытался перекусить алую нить, которая тянулась от Ирки к коту. Полупрозрачная линия, соединяющая животное и девушку, пульсировала, светилась то ярче, то темнее, натягивалась, когда кот уходил в другую комнату, и обвивалась вокруг шеи Синицыной, когда он садился ей на колени.

«Убить. Убить хочет», — скрипело из зубов чёрного монстра.

Призрак расположился у Давида на плече, став почему-то меньше обычного. Запустил противные склизкие щупальца в нос и ухо. Хворь попытался отпихнуть их рукой, но кулак прошёл сквозь чёрное месиво.

«Тянет жизнь», — шепнул в ответ монстр. Это предостережение вначале насмешило Давида.

Ещё он не слушался своих галлюцинаций.

Но как только Синицына заснула прямо перед Хворем, не опасаясь совершенно, что её ограбят или прибьют, рыжий кот громко заурчал, кровавая нить налилась светом, и в комнате почувствовался тухлый запах болезни и приближающегося ужаса.

Давид провёл языком по железякам брекетов, губы саднило с внутренней стороны. Он слишком много разговаривал сегодня.

Наклонил голову влево, поближе к монстру, и тихо спросил:

— И куда его отдать можно?

«В Эрмитаж», — чудовище показало два ряда острых клыков. Давид кивнул, отсел подальше от девушки и тряхнул плечами.

Рваный туман призрака растёкся в воздухе.

Всю стену над диваном занимала огромная пробковая доска с кучей фотографий. Сегодня Давид смог разглядеть их подробней. В основном виды города, яркая одежда и незнакомые Хворю люди. Хотя Стаса он с раздражением узнал. Карпов стоял в обнимку с парнем в кожаной куртке, больше похожим на панка.

Ира заметалась во сне. Одеяло сползло, открывая длинные ноги в коротких шортах. Кожа её сохранила остатки загара, на стопах виднелась полоска от шлёпок. Она постоянно носила мешковатую одежду, и раньше Хворь не замечал, какая Синицына на самом деле худенькая и миниатюрная.

Так и не скажешь, что она способна утопить кого-то в унитазе.

Давид покачал головой, укрыл несчастную.

Без макияжа она была даже ничего. Ещё бы волосы перекрасить и одеть как человека. Хворь подавил желание заглянуть к ней в шкаф. Наверняка там свалка, как и во всей квартире.

На полу валялись тетради, одежда, пылились шесть грязных чашек и лежал ноутбук. Давид чуть не наступил на него. Дешёвенький совсем, обклеенный дурацкими цветными картинками из сердечек и единорогов.

Только фотоаппарат лежал аккуратно, на полочке в коридоре, будто великая реликвия.

Пыль километровой толщины, на подоконнике два завядших цветка и даже нет гардин. Две комнаты и кухня, а грязи на целые конюшни.

В такой квартире не то что жить, повеситься стыдно.

Давид отнёс посуду на кухню, руки как-то сами на автомате помыли все чашки и всё, что было в раковине. Мать убила бы его за оставленную грязь.

Рыжий кот сидел в коридоре и сверкал на него глазами.

Хворь должен был найти способ уговорить девушку расстаться с новым питомцем.

Какой чёрт его заставил заглянуть в холодильник?

***

Давид шёл, вдыхая морозный воздух Питера и стараясь не замечать сверкающих зелёных кошачьих глаз.

Никогда бы не подумал, что будет бояться кота больше призрака за спиной.

Но страх за Ирку оказался сильнее, чем за себя.

Синицына была непривычно тиха. Давид помнил, что во время фотосессии, да и постоянно, в общем-то, она разговаривала и говорила, рассказывала и спрашивала.

Сегодня девушка шагала тихо и не замечала ни тёмного неудовольствия Хворя, ни монстра, трогающего её фиолетовые пряди, выбившиеся из-под шапки, ни нить, обвившуюся вокруг её шеи.

Ира натянула на себя смешные широкие штаны и безразмерный свитер, поверх огромный красный пуховик размера на два больше, чем у самого́ Давида. В этой одежде она походила на круглый блин с маленьким зелёным прыщиком в виде шапки, которую Давид заставил надеть в самый последний момент. Синицына настаивала, что у неё нет шапок как таковых. Но Хворь был непреклонен, и девушка — о чудо! — ещё пятнадцать минут выбирала между чёрной, зелёной и голубой.

Кот, закутанный в шаль, жадно мурчал, сидя на руках Синицыной.

Хворь обернулся. Кто-то пристально следил за ними. Он чувствовал чужой взгляд. Так всегда было, когда рядом околачивался очередной призрак.

Теперь эта чернота следила ещё и за Иркой.

Давид нахмурился.

Надо побыстрее закончить с этой нелепой прогулкой и увести монстра за собой, хватит с Синицыной и кошачьих забав.

Эрмитаж, конечно же, был закрыт. И на что он, дурак, надеялся?

Дворцовая площадь ломилась от туристов. Люди фотографировались на фоне карет, с каретами, в каретах, на фоне царей, с царями, на царях.

Но скрежет подгонял:

«Верни его! Верни!»

Неожиданная настойчивость монстра нервировала настолько, что Давид помчался в музей среди ночи (девять вечера почти ночь при его режиме вставать в пять утра) и даже Иру с собой взял.

Ну почему он не подумал, прежде чем делать?

Это же элементарно!

Пока Хворь сокрушался, Синицына обошла Зимний дворец, завернула под арку справа и ткнулась в боковой выход для организованных экскурсий. На вход музей уже закрыли, последние посетители вылезали из стеклянных дверей одухотворённые и счастливые.

Увидев охранника, кот вырвался из рук девушки и подбежал к нему. С громким мяуканьем стал жаловаться на жизнь, это Хворь по интонации понял, и заскочил внутрь.

Синицыну, ринувшиеся за ним, оставило чёткое вахтёрское:

— Закрыто уже. До восьми вход посетителям.

— Так кот же забежал. Мой он.

Мужчина, стороживший врата в обитель искусства и истории, улыбнулся в усы:

— Какой твой? Это ж Котофей Рембронтович, он с рождения музейных мышей гоняет. Пропал неделю назад. И вот вернулся.

— Вообще-то, я его принесла.

— А откуда он у вас? Поймали? Украли? — мигом оживился охранник.

Давид оттеснил Синицыну:

— На улице прибился. Хорошо, что мы гуляли недалеко, а то б замёрз. — И буркнул в ухо Ире: — Пойдём отсюда. Кота сдали, и хорошо.

— Но как же? А вдруг ему там плохо? Вдруг он специально сбежал?

— Такому плохо нигде не будет, — пробормотал Давид, наблюдая сквозь стеклянную дверь, как кот подходит к последним посетителям, ластится, те его гладят, и тут же появляется поблескивающая нить цвета крови. Связь пульсирует пару секунд и разрывается, а довольный кот бежит дальше, к следующей жертве.

Хворь откинул чёлку за дужки очков, подавляя желание расчесаться.

Его вдруг посетила страшная мысль: а что если он только что освободил энергетического вампира? Не зря же за него монстр просил. Это, конечно, бред полный, а красные нити, скорее всего, только у него в голове пульсируют.

Достал телефон, набрал в поисковике запрос, вчитался и побледнел.

Вероятность того, что кот тянул силы из людей, теперь казалась ему невероятно высокой.

Рядом захохотала тень, чёрные когти вгрызлись в плечо Давида.

«Ты спас девочку, — проскрежетал монстр. — А теперь убей».

Давид отшатнулся, напугав Синицыну и себя заодно.

И поспешил к Невскому. Быстрее бы уже закончить с этой прогулкой.

За спиной хохотал призрак.

Неожиданно повалил снег. Большие хлопья быстро таяли под ногами и превращались в грязь.

Ира рассказывала, как однажды наелась снега и заболела ангиной. При этом она пыталась поймать языком снежинки, и два раза у неё получилось.

Давид сетовал, что придётся опять полчаса чистить ботинки от белых соляных разводов.

Обратно с Иркой идти очень бесило. Может быть, у неё лихорадка ещё бушевала, а, может быть, — наоборот, отпустило, и Синицына вернулась в своё нормальное состояние.

Невероятная чушь сыпалась из её рта на Хворя, забиралась Давиду в уши и просачивалась в мозг.

Ира говорила не переставая, словно и не было у неё болезни и температуры.

Нет, ну зачем ему эта информация:

— Котики не любят пить стоячую воду, им нужна подвижная струя. Фонтанчик, водопадик. Ты знаешь, Давид, как дорого стоят в наше время водопады?

Рядом кралась и скрипела тень, скалилась на каждую фразу Синицыной.

Хворь почесал лоб, сдерживаясь, чтобы не заткнуть себе уши наушниками и каким-нибудь супер-громким металлом.

«У меня мозги сейчас вытекут», — пожаловался бесшумно монстру. Тот сочувственно растворился в воздухе. Но тут же явился, высунувшись между парнем и девушкой.

Ощущение чужого злобного взгляда не оставляло на всём пути до дома Синицыной. Непривычно колючий и злобный. Будто этот новый монстр возненавидел Хворя заранее, ещё даже не прикоснувшись к нему. И Давид старался не смотреть по сторонам, чтобы не встретиться взглядом с очередным чудовищем.

Пока ты не замечаешь их, они не видят тебя.

Одно дело твой личный монстр, и совсем другое дело — новый.

И зачем он только пошёл к Синицыной? И зачем только решил помочь?

«Ты ей должен», — подсказала совесть, и Давид покорно шагал дальше, кивая на непрерывный речитатив девушки.

— Когда мама была жива, мы каждый месяц по музеям ходили. По разным, но больше всего любили Эрмитаж. Мама говорила, что там живые картины.

— Хорошая она у тебя была, — коротко ответил Давид. Сам он раз в месяц посещал экскурсии в Русском музее. Отец настаивал, что искусство благотворно влияет на психологическое спокойствие человека.

— Очень. Папа до сих пор по ней скучает. Даже пить обещал бросить. Но всё у него не получается. Творческий кризис, ёжики-уёжики. Он очень старается, правда, но иногда его не бывает неделями.

— Это странно.

— Да ладно, я уже не ребёнок! Вполне самостоятельная личность! Даже паспорт есть! Показать?

Давиду не нравилась её напускная весёлость и активность:

— Вот сейчас тебе бы пригодилась его помощь.

— Если бы я позвонила, он бы всё бросил и вернулся.

— Да? И что же ты не позвонила? — разглядывая её яркие волосы, Хворь недоумевал, и с чего она такая счастливая? Мать мертва, отец — пьяница. Успеваемость нулевая. Она же ничего в жизни не добьётся. И, скорее всего, Синицыну придётся вести в больницу, чтобы спасти от лихорадки. Вот глаза какие блестящие…

— Так пустяковая ж фигня была. Я уже завтра планирую в инст прийти!

— Я те приду! Лечись давай. Реально, ты — Синицына.

— Чего?

— Как у птички в голове — червяки вместо мозгов.

— Скажешь тоже. Тогда ты — «Хмурь» вместо «Хворь». Но «Хворь» тебе тоже хорошо.

Непонятно каким образом, но эта пустая болтовня успокоила Давида.

Возле подъезда Синицына предложила зайти выпить чаю, но он отказался. Хворь и так уже готовился к выволочке от отца. И как бы ни хотелось проверить состояние Ирки, больше оттягивать возвращение домой было нельзя.

За время прогулки у Синицыной порозовели щёки от холода, а взгляд прояснился.

Давид надеялся, что температура больше не поднимется, но на всякий случай попросить отдохнуть. Девчонка улыбнулась, чирикнула: «Спасибо!», чмокнула его в щёку и умчалась домой.

Хворь же стоял и пялился на железную дверь подъезда.

Непривычно было чувствовать себя героем.

Но именно это сделала с ним Синицына.

Он усмехнулся, заметив, что Ирка уже поднялась и включила в окнах свет.

Приятное чувство превосходства и гордости ворочалось внутри Давида.