При тщательном обыске Кульбабы на заставе Журавлев обнаружил в воротнике его косоворотки письмо и маленькую фотокарточку щеголеватого офицера в петлюровской форме с надписью: «Другові по армії. Боровий». Судя по всему письмо было адресовано этому офицеру, так как в нем указывалось, что Кульбаба предъявит вещественное доказательство своей принадлежности «к кругу друзей адресата».

— Кто писал и кому адресовано это письмо? — садясь за стол, спросил Журавлев.

— Н-н-не знаю.

— Кто вам передал его?

— Н-не скажу.

— И кто этот офицер, тоже не скажете?

— Я его н-н-никогда не видел. Мне велено вручить письмо хозяину одного кабаре в Варшаве и сказали, что он позаботится обо мне. Об офицере шла речь или о ком-либо другом, п-п-понятия не имею.

Журавлев внимательно осмотрел фотокарточку, положил ее на стол, потом опять взял в руки и вдруг весь засиял: на него из-под лохматых бровей смотрели знакомые стеклянные глаза.

— Бросьте юлить, Кульбаба, это уже ни к чему. Офицер, сфотографированный на этой карточке, у нас на заставе. Могу предоставить удовольствие встретиться с ним.

Кульбаба вздрогнул, но, взяв себя в руки, промолвил с холодным спокойствием:

— Хватит хитрить, начальник, не получится это у т-т-тебя.

— Приведите задержанного, — крикнул Журавлев одному из пограничников и, обращаясь к Кульбабе, сказал: — Зря упираетесь, карта ваша бита. А письмо передал Заруба, установлено, что почерк его.

— Все это п-п-присказки для дурачков, а не для меня, — махнул рукой Кульбаба, косясь на дверь.

Пограничник ввел высокого, давно не бритого человека. Кульбаба долго разглядывал его, а он Кульбабу.

— Не узнаете? — спросил Журавлев у Кульбабы. Острый взгляд чекиста заметил на его лице едва уловимое волнение.

— Я его в п-п-первый раз вижу, — ответил кулак.

— А вы, Боровой, Кульбабу тоже в первый раз видите?

— Я Тертышный и никакого Борового не знаю, а этого человека действительно вижу в первый раз.

— Тем хуже для вас. А вообще должен сказать, что зря утруждаете себя… Да вы садитесь, судя по вашему поведению, разговор у нас затянется, — указал Журавлев на стул.

Он передал Тертышному письмо и карточку. Тот нехотя взял, пренебрежительно прочел письмо, осмотрел фото, смял все в кулаке и бросил на стол Журавлеву.

— Зря волнуетесь. Надеюсь, я узнаю, с кем имею честь говорить: с Тертышным или с Боровым?

— С Боровым, — ответил задержанный и весь осунулся.

Кульбаба злобно взглянул на него, сплюнул:

— Трусишка, слизняк!

Боровой безвольно опустил голову.

Кульбабу увели.

— Теперь давайте, Боровой, начистоту. Так будет лучше… Кому и когда вы подарили эту фотокарточку?

— Я отвечу, но при условии, что вы пообещаете замолвить за меня словечко, когда будет решаться моя судьба.

— Все зависит от вашей искренности.

— Карточку я подарил Зарубе в 1918 году… Мы с ним тогда служили в петлюровской армии, это письмо его, — ответил после некоторого раздумья Боровой. — Больше можете вопросов не задавать, я все скажу сам. И, конечно, не только в надежде на смягчение наказания, но и потому, что убедился в абсурдности наших планов.

Подписывая протокол допроса, Боровой добавил:

— Мы рассчитывали, что коллективизация вызовет массовое недовольство крестьян и неизбежно приведет к восстанию, но, видите, ошиблись.

— Когда вы должны были перебросить оружие?

— Предполагалось, что как только восстание примет серьезный характер, мы захватим заставу и дадим сигнал вашими же световыми ракетами. В случае, если это оказалось бы невозможным, нас обязывали ответить на запрос своих заграничных коллег другим световым сигналом. В ответ на один из этих сигналов и началась бы переброска оружия.

— А кто вас субсидировал?

— Польское правительство и немцы.

Журавлев встал.

— Ну, что ж, на сегодня хватит, — сказал он, взглянув Боровому в стеклянные, безжизненные глаза, и приказал дежурному увести его.

Через несколько минут начальник погранзаставы, взяв с собой нескольких бойцов, направился к Зарубе.