Ветер выл зло. Он то затихал, то с новой силой вырывался из-за угла дома, засыпал порошей улицу, поскрипывал воротами.

Дмитрий Кондратьевич Заруба, косясь на окно, перелистал газету, брезгливо поморщился и вдруг склонился над небольшой заметкой. Речь шла об убийстве председателя сельрабочкома Конона Осадчего. Заруба задержал взгляд на последнем абзаце, в нем сообщалось, что виновниками смерти сельского активиста, вероятно, являются кулаки и что этим делом заинтересовались следственные органы.

«Неужели в редакции что-нибудь пронюхали? — подумал в тревоге Заруба, оглядываясь на жену, вышивавшую возле печки рушник. — Хотя нет, тут сказано «вероятно, кулаки», а раз так, значит, никто ничего не знает». Заруба отбросил газету в сторону. В его маленьких глазах застыли недобрые огоньки.

«Раскрыть такое дело у газетчиков кишка тонка… Пограничники — и то ни до чего не докопались».

— Ты что-то плохое вычитал? — заметив волнение мужа, спросила Ульяна Павловна. — И зачем читать такое! Лишь бы сердце тревожить.

Заруба провел ладонью по усам, смял их острые кончики, которые обычно старательно подкручивал.

— Опусти шторы, а то Журавлев подумает, что светом сигнализируюсь с заграницей, — буркнул он жене.

Пока Ульяна Павловна расправляла шторы, Заруба прошелся по горнице, окинул взглядом неуклюжую фигуру жены, ее худую шею, желтые, как у мертвеца, руки.

«Ну и скелетина! Правду говорят, что синицу — хоть на пшеницу».

Ульяна Павловна уловила на себе взгляд мужа, подошла к нему. Возле толстого, коренастого Дмитрия Кондратьевича она казалась совсем маленькой, ничтожной.

— Ты мне что-то хочешь сказать?

— А что тут говорить! Просто думаю: большое хозяйство не к здоровью тебе пришлось, как щепка сделалась.

Поблекшее, когда-то красивое лицо женщины передернулось, сделалось злым.

— Теперь тебе во мне все не нравится, только и слышу: щепка, сосулька… Меньше бы бил — была бы крепче и пригляднее, — обиделась она. — Да и батраков незачем было увольнять, разве в таком хозяйстве управиться одной?

Заруба взглянул властно на жену:

— Бью за дело! Что же касается батраков, то посмотри, что о нашем брате в газетах пишут… Благо вовремя повыгонял, особенно Волошенко, а то теперь бы сказали: вот он, кулачина, держите его!

— Что выгнал Волошенко, — хорошо, согласна, — присмирела Ульяна Павловна, — а что лишнего врага нажил, — плохо. Он ведь теперь правой рукой Всеволодова стал!

Несколько минут молчали. Ульяна Павловна прижалась к мужу. Он о чем-то думал, погладил рукой по ее причесанной, будто прилизанной голове.

— Говоришь, бью не в меру? А ты не выводи из терпения. Пора знать, что мне нравится, а что не нравится.

— Угождаю, как могу…

Немного погодя Заруба опять сидел за столом, склонившись над газетой. Ульяна Павловна стояла рядом.

— Коллективизировать… Ликвидировать как класс… Ты понимаешь, что они затеяли?

— Как же тут не понять? От одних слов душа холодеет!

На стене глухо, монотонно тикали часы. Перед иконами в углу мигал огонек лампады, словно и до нее долетал не унимавшийся на улице ветер. Заруба встал, закурил. Задумавшись, махнул с досады рукой. Хотелось развеяться, отвести душу в сердечной беседе. А с кем? С Ульяной? Разве она его поймет?

За двадцать лет совместной жизни Заруба с ней ни разу откровенно не разговаривал. Сначала боялся, как бы не подвела, а теперь, когда убедился, что жена ему предана, как собака, просто считал, что она не способна постичь его «высокие» идеалы.

А идеалы эти были очень просты. Он хотел, чтобы жизнь шла по-старому, ненавидел коммунистов, мечтал владеть землей и богатеть, богатеть…

«Допустить, чтобы верх взяли голодранцы, чтобы мной командовал москаль Всеволодов? Ни за что!»

— А если люди не захотят колхозов? — прервала затянувшееся молчание Ульяна Павловна, хрустнув пальцами.

— Какие люди? Мы?

— Да и мы и другие… Я слышала, что даже беднота не вся за колхозы. Взять хотя бы Марину Осадчиху…

Заруба ухмыльнулся:

— Глупая ты баба… Осадчиха и подобные ей — это наш голос да и только! Мы думаем, а они за нас говорят. А говорят потому, что нам удается влиять на их слабую струнку.

— А что это за струнка такая?

— У Осадчихи, скажем, болезнь иметь свое личное хозяйство, у Лейкина — пристрастие к рюмке, Антонюк в начальники рвется…

Во дворе залаял пес, загремел цепью.

— И кого могло принести в такую непогодь? — встревожилась Ульяна Павловна.

— А бес его знает, — нахмурился Заруба и медленно вышел в сени. В избу белым паром ворвался холодный зимний воздух, закрутился по свежевыкрашенному полу.

Возвратился хозяин в избу недовольный.

— Сколько раз тебе говорил: закрывай получше ставни и завешивай как следует окна! — прикрикнул он на жену.

Когда улеглись спать, Ульяна Павловна робко спросила:

— Кто-нибудь из пограничников приходил?

— Бывший батрак кума, Терентий. Говорит: «Если еще раз замечу свет, на погранзаставу сообщу»… Тоже мне активист!

— Вот кого бы нам в батраки! Кум говорил, что у парня золотые руки, а сила — богатырская! Ума не приложу, почему Спиридон Васильевич уволил такого… Может, наймем его?

— Кульбаба знает, что делает, — натягивая на себя одеяло, ответил нехотя Заруба. — И нам Терентий пока ни к чему. Лучше взять сынишку Марины. Мал, дешевый. Его и за батрака никто не посчитает, скажем: сиротку приголубили…

— Это верно, — согласилась Ульяна Павловна и, широко зевнув, спросила: — Ты, случаем, не слышал, кто убил Конона? Не докопались там еще?

— А тебе зачем знать? — гаркнул вдруг на нее Заруба и отвернулся к стенке. — Сказано, волос длинный, а ум короток…

Ульяна Павловна не придала никакого значения его возмущению.

«Не понравилось, наверное, что против ночи о покойнике заговорила», — решила она и вскоре уснула.