После звонка на большую перемену миссис Прайс подозвала меня:

— Джастина, можно тебя на минутку?

Мы с Эми переглянулись, зная, что сейчас будет.

— Увидимся, — бросила на ходу Эми.

Миссис Прайс сказала:

— Мне кое-что нужно в аптеке — сбегаешь? — И протянула бумажник и список. Шампунь “Зеленое яблоко”, таблетки халиборанж, рецепт, — было выведено на листке ее опрятным почерком. — И что-нибудь сладкое для себя. — Она улыбнулась.

Сестра Бронислава, следившая за порядком на площадке, остановила меня у ворот — мол, куда это я?

— В аптеку, миссис Прайс послала. — Я расплылась в улыбке, предъявив в доказательство список и бумажник.

— Значит, ты новый… — отозвалась сестра Бронислава, и я кивнула: да-да, новый!

Сестра Бронислава не улыбнулась в ответ.

— Ну, беги, — сказала она. — Да смотри осторожней.

Я несла бумажник под мышкой, как взрослая. Казалось, встречные женщины смотрят и гадают, почему я здесь одна, почему не в школе, но, заметив бумажник, понимают, что я не прогульщица — что я девочка взрослая, ответственная и мне поручили дело.

— Здравствуй, Джастина, — сказал мистер Бьюкенен, аптекарь, — давно тебя не видно.

Я здесь не была со времен маминой болезни. Мы приходили за обезболивающим, и она сказала, что боится привыкнуть, а мистер Бьюкенен заверил, что нечего опасаться — по сути, таблетки принимает боль, а не пациент. При этих словах мамина боль представилась мне человеком — костлявой фигурой, которая ложится с ней рядом в постель. А с недавних пор эта фигура, или похожая, чудится мне у отца в “улучшенном номере” — то в кресле свернется, то спрячется в душевой за занавеской.

— Как ты там управляешься? — спросил мистер Бьюкенен.

— Спасибо, хорошо, — ответила я. — У меня список от миссис Прайс.

— А-а, — отозвался он и все мне принес.

Я открыла бумажник. В отделении для фото оказалась карточка. Я католичка. В экстренном случае вызовите священника. Если я нахожусь в смертельной опасности, прочитайте мне вслух слова на обороте.

Когда мистер Бьюкенен упаковывал в бумажный кулек лекарство — коричневый пузырек с таблетками, — он сказал:

— Передашь ей, что это в последний раз?

Я удивилась, но промолчала.

— А голова твоя как? — спросил он. — Приступов больше нет?

— Нет, — соврала я.

— Вот и отлично, — обрадовался он. — Тебе, как видно, повезло, переросла.

И я впрямь чувствовала, что мне повезло. Еще как повезло!

Едва я ступила на школьный двор, меня облепили одноклассники, спрашивая, купила ли я сладостей. Я достала коробку карамелек-сигарет, и ко мне потянулись руки.

— Джастина! Джастина! — кричали они, расталкивая друг друга.

Одну я взяла себе, а остальные раздала лучшим друзьям — своим птенчикам, в том числе Эми. Мы стали смачно затягиваться.

— Спасибо, моя хорошая, — обрадовалась миссис Прайс, когда я принесла ей покупки, — избавила меня от хлопот. — Она открыла пузырек, положила на ладонь таблетку — и я поняла, что точно такие же где-то видела. Той же величины и формы, того же цвета.

Я задумалась.

— Мистер Бьюкенен просил передать, что это в последний раз.

— Что?

— Так и просил передать.

— Не сказал почему?

— Нет. (На секунду лицо ее изменилось, в глазах сверкнул гнев.) Мне очень жаль, — сказала я. На глаза навернулись слезы.

— Что ты, милая, ты тут ни при чем. — Миссис Прайс накрыла мои ладони своими, улыбнулась грустной полуулыбкой.

— Но у меня, может быть, получится вам достать, — сказала я.

После звонка пришла сестра Бронислава провести урок пения. Мы встали с мест и сказали хором: “Здравствуйте, сестра Бронислава! Да хранит вас Бог, сестра Бронислава!” Зная, что она боится громких звуков, мы старались не скрипеть стульями, не хлопать крышками парт.

Сестра Бронислава раздала нам песенники, и мы начали с “Потанцуй для папы”, а миссис Прайс сидела рядом, и подпевала, и улыбалась, и кивала головой, и встречалась с нами взглядом, как задушевная подруга. Потом сказала, что доверяет нас опытным рукам сестры Брониславы, и ушла, а мы разучивали “Улыбку в ирландских глазах”, “Жемчужную Адриатику”, “Зулусского воина” и “Прощание с Ливерпулем”. Больше всех мне нравилась песня про фею Марианину: маки просили ее научить их качаться на ветру, а морские волны — превратить их в пену. Сидевший через ряд от меня Карл пел своим новым бархатистым баском про облака: Вернись, Марианина, и в дождик преврати нас. Он, наверное, заметил мой взгляд — и тоже на меня посмотрел. И в дождик преврати нас, и я стала невесомой, и вот я уже лечу. Спустя секунду он передал мне через Эми записку: Хочешь посмеяться? Я кивнула, и когда мы допели, он открыл крышку парты и, спрятавшись за ней, пальнул раз пять-шесть из игрушечного пистолета.

Сестра Бронислава застыла, выронила песенник. Бледная, с огромными глазами, она метнулась, опрокинув стул миссис Прайс, завозилась у двери канцелярского шкафа. И закрылась там.

Никто не знал, что делать. Из шкафа слышны были прерывистые вздохи. Карл смотрел на меня, смеялся и хотел, чтобы я тоже засмеялась. Пахло пистонами. Паула, сжав пальцами виски, причитала: “Плохо дело, плохо, что же с нами будет?” От пистолета вихрился дымок и таял в воздухе.

— Сбегать за миссис Прайс? — предложил Джейсон Моретти.

— Нет! — отрезал Карл.

Мне стыдно было смотреть ему в глаза.

Тут к шкафу подошел Доминик, постучал тихонько.

— Сестра! — окликнул он. — Это Доми. Все спокойно. Все хорошо. Можно я зайду? Это ведь я, Доми.

Продолжая что-то говорить тихо и ласково, он залез в шкаф. Оттуда донеслись всхлипы сестры Брониславы и слова Доми:

— Все хорошо, ничего не случилось, никто вас не обидит. — И голос был у него совсем как у родителей, если ребенку приснился дурной сон.

Когда он вывел сестру Брониславу за руку, она плакала, а если взрослые плачут, значит, что-то всерьез не так.

— Отведу сестру Брониславу в монастырь, — сказал Доми все тем же тихим, ласковым голосом. — Кто со мной?

Карл закусил губу, уставился в пол.

— А “Прощай, Ямайка” мы не будем петь? — спросил Брэндон Фитцджеральд — он любил передразнивать карибский акцент, но получался валлийский.

— Заткнись, Брэндон, — шикнула Эми.

— Я с тобой, — вызвалась я, и, взяв сестру Брониславу под руки, мы с Доми повели ее по коридору, вниз по лестнице, через игровую площадку. Канат покачивался на ветру, как будто с него только что спрыгнули. Чуть поодаль, возле сарая, мистер Армстронг, дворник, ссыпал сухие листья и сломанные ветки в жестяную бочку, где он жег мусор. Сестра Бронислава уже не всхлипывала, но мне передавалась ее дрожь.

В монастырь мы зашли с черного хода. В кухне пахло бараниной и моющим средством, с потолка свисала липкая бумага от мух. На столе, накрытом клеенкой, стояла вазочка с маргаритками, возле нее — солонка и перечница в форме воинов-маори, пластиковая решетка в сливе раковины была забита чаинками и яичными скорлупками. А рядом, возле урчащего холодильника, лежал электрический нож с проводом, аккуратно обмотанным вокруг рукоятки. Отец Линч подарил его сестрам на День матери в прошлом году и объявил об этом в праздничной проповеди. Пусть своих детей у сестер нет, говорил он, всех нас они окружают материнской любовью и заботой, и нужно им показать, как мы их ценим. Этим ножом, объяснял он, можно резать хлеб и мясо, подравнивать края клубных сэндвичей, которые готовят сестры на церковные праздники. Это сбережет им время.

Доми по-прежнему нашептывал сестре Брониславе:

— Теперь сюда, сестра. Вот так. Хорошо. Отлично. Совсем чуть-чуть осталось.

Дальше кухни тянулся ряд комнат, обшитых темными деревянными панелями: столовая, где стену украшало лоскутное панно “Превращение воды в вино”, сшитое сестрой Маргаритой; приемная для гостей, где статуи Девы Марии и Христа словно ждали, когда им предложат сесть. В комнате отдыха вдоль стен выстроился десяток разномастных кресел, а в центре ничего не было. В углу возле фортепиано стояла арфа, взрезая пустоту, словно нос корабля. С нее свисала гирлянда из цветов, сплетенная местными женщинами в Неделю Полинезии.

Никого не застав, мы решили проводить сестру Брониславу в келью. Лицо у нее по-прежнему было белее облатки.

У подножия лестницы Доми спросил:

— Есть у вас силы подняться, сестра?

И она кивнула, но не отпускала нас.

Держась вровень, мы двинулись вверх по лестнице. От витража на лестничной площадке — красно-желтых букв “ХВ” — ложились к нашим ногам цветные ромбики света. Раньше я думала, что это какой-то таинственный шифр, но мама объяснила, что это означает “Христос воскрес”.

В монастыре я ни разу не поднималась выше первого этажа и не представляла, как там все устроено. Келья сестры Брониславы была в конце длинного коридора, а окнами выходила на живую изгородь из кипарисов и игровую площадку. Светло-серый половичок с цветами, узкая кровать, застеленная розовым суконным покрывалом. Деревянный стул, тумбочка. Крохотное зеркало, в которое толком не посмотреться. И больше ничего.

— Вот мы и пришли, сестра, — сказал Доми. — Присядьте на кровать. Отдохнете немножко, и легче станет.

— Спасибо за доброту, — отозвалась сестра Бронислава. — Господи, благослови, Господи, благослови. — И поцеловала ему руку.

— Принести воды? Или чего-нибудь перекусить?

Сестра Бронислава покачала головой.

— Так давно это было, — вздохнула она. — Сорок лет назад. На другом конце земли.

Я ждала, что еще она скажет. Хотелось узнать, как погибла ее семья — узнать в подробностях, — но она только рукой махнула:

— Эти рассказы не для детей.

Голые стены, только распятие над кроватью — лишь сейчас я обратила внимание. Ни туалетного столика, ни фотографий.

— А где же все ваши вещи? — брякнула я.

Сестра Бронислава расшнуровала уродливые черные боты, разулась, улыбнулась нам.

— Спасибо за помощь. Теперь все хорошо.

На обратном пути я спросила у Доми:

— Откуда ты знал, что делать, как нужные слова подобрать?

Доми передернул плечами.

— У меня же братишки-сестренки.

— Напомни, сколько вас в семье?

— Девять. Я третий.

— Девять! Везет же!

— Да ну! Вечно они трогают мою коллекцию монет. И сестры меня шпыняют, все против одного.

Я знала Клэр, учившуюся на класс младше, и помнила двух старших сестер, которые уже окончили начальную школу, — высоких, худеньких, здорово игравших в нетбол[4]. Все они носили на школьной форме золотые значки: крохотные детские ножки. Когда я спросила Клэр почему, она объяснила: во-первых, католический символ, а во-вторых, других украшений мистер Чизхолм носить не разрешает.

— Жаль, нет у меня братьев и сестер, — вздохнула я. — Мама до меня потеряла нескольких детей.

— А-а. — Доми кивнул, хотя ни он, ни я не представляли, что значит “потеряла”.

— У меня в Австралии две двоюродные сестры, — продолжала я, — но мы с ними не видимся.

— У тебя могут еще быть братья и… — Доми осекся. — Прости, ерунду ляпнул. Прости.

— Ничего. Наверное, папа мог бы снова жениться.

Никогда прежде я об этом не думала, и сразу же захотелось взять свои слова назад.

Вышел из сарая мистер Армстронг, подбросил в огонь еще мусора. Пламя взвилось ввысь.

— Разве этому вас учили в школе Святого Михаила? — вопрошала миссис Прайс, когда мы вернулись. — Думаете, вы поступили нормально, по-христиански? — Игрушечный пистолет лежал у нее на столе, и она тыкала в него пальцем.

Карл стоял перед классом, повесив голову.

— Нет, миссис Прайс, — ответил он.

— Мы не насмехаемся над чужими страданиями, никому не тычем в лицо его горем.

— Нет, миссис Прайс.

— Даже не знаю, что тебе сказать. Просто нет слов. — Взяв в руки игрушечный пистолет, миссис Прайс двинулась к выходу. — Подождите.

Все мы знали, что это значит, и вскоре она вернулась, а с ней мистер Чизхолм. Мистер Чизхолм с ремнем.

Мелисса заплакала и отвернулась к окну. Эми зажмурилась. А я смотрела.

— Какой рукой ты пишешь? — спросил мистер Чизхолм.

— Левой, — ответил Карл.

— Тогда протяни правую. Мы не садисты, сам понимаешь. Нам лишняя жестокость ни к чему.

Карл протянул правую руку. Миссис Прайс сидела на стуле у доски, там, где ее не мог задеть ремень. Она скрестила ноги, руки ее покоились на деревянных подлокотниках.

— Сколько ты раз выстрелил? — спросил мистер Чизхолм.

— Гм… шесть? — засомневался Карл.

— Допустим, шесть.

Послышался свист ремня, похожий на вздох, и удар по ладони. Я думала, Карл не дрогнет — он всегда был такой смелый, — но с первым же ударом он сморщился, из глаз брызнули слезы.

— Как маленький! — фыркнул Джейсон Асофуа. — Нюни распустил!

Директор замер.

— Прости, что ты сказал?

— Ничего, мистер Чизхолм, — отозвался Джейсон.

— Тоже ремня захотел?

Джейсон покачал головой.

Свет из окна отражался в узких очках мистера Чизхолма, и глаз его не было видно. Он вновь поднял руку, замахнулся ремнем, словно бичом, и хлестнул Карла по ладони. “Два”, — считала я про себя.

На третьем ударе Карл отдернул руку.

— Ну же, не трусь, — велел мистер Чизхолм. — Ты ведь тоже хочешь скорей с этим покончить, как и я. Ну вот, другое дело. Молодчина.

Три. Четыре.

Карл рыдал, плечи его вздрагивали.

— Почти все, — сказал мистер Чизхолм.

Пять.

— Потерпи еще чуточку, Карл, — подбодрила со своего места миссис Прайс.

Карл снова протянул руку.

Шесть.

— Ну вот и все, — сказал мистер Чизхолм. — Садись.

Эми подставила Карлу стул. Правую руку Карл придерживал левой, и в складке кожи алела полоска крови.

— Занесите в журнал, миссис Прайс, — распорядился мистер Чизхолм, и миссис Прайс записала проступок Карла, наказание и дату — таковы были правила.

Дома я сполоснула отцовский бокал из-под виски, оставшийся с вечера, убрала в сервант почти пустую бутылку, свернула газету с обведенными в кружок некрологами. Дальше по коридору, в белой ванной комнате без окна, в зеркальном шкафчике хранились лекарства, так и не пригодившиеся маме. Теперь нужно было перетрясти все гремящие пузырьки с таблетками, от которых под конец почти не было толку, да побыстрей, пока не вернулся из лавки отец. И все равно я сначала сделала себе три бутерброда с сыром и пастой веджимайт — я умирала от голода. Затем вытерла пыль и пропылесосила в гостиной, хоть там на самом деле было чисто, а потом взялась за окна. “Старайся, чтобы папе дома было уютно” — таков был мамин завет, и мне казалось, если я буду поддерживать порядок, отец приведет в порядок свою жизнь. Бросит пить. Станет прежним. Когда я вскарабкалась на стремянку, чтобы дотянуться до самого верха окна в гостиной, то вдали засинел клочок залива — наш вид на океан, шутила мама. Возможно, и не стоит рыться в зеркальном шкафчике, я ведь ничего не обещала миссис Прайс? Я брызнула на стекло моющее средство и вытерла куском своей старой пижамы. Слоны и кролики — совсем малышовый рисунок! Внизу на стекле была защитная наклейка, от жаркого солнца она уже начала отрываться. Вор, берегись! — гласила она. — Ценности в этом доме помечены невидимыми знаками и будут сразу же опознаны полицией!

Однажды, когда мама болела, к нам постучался продавец защитных наборов.

— Такая женщина, как вы, наверняка заботится о безопасности семьи, — сказал он маме.

— Для чего это? — спросила она. — Нам некогда.

Она стояла на пороге в расшитом бабочками халате и стоптанных старых шлепанцах, которые ей почему-то казались удобнее тех, что мы с папой ей купили. По всему было видно, что спешить ей некуда. Волосы после химии у нее отросли седые, жесткие и торчали под невозможными углами. Я притаилась в глубине коридора, надеясь, что гость меня не заметит, не подумает, что я дочь этой женщины, совсем не похожей на чью-то мать.

Мне стыдно за этот поступок, хоть есть за мной и худшие грехи.

Продавец показал ей набор. Всего за двадцать долларов, сказал он, можно купить невидимый маркер и три наклейки…

— Двадцать долларов? — перебила мама. — За какой-то фломастер? Слишком дорого.

— В набор входят еще и наклейки, — уточнил коммивояжер, — они светятся в темноте, и воры увидят даже ночью. Напишите на всех ценностях личный код, и даже если их украдут, то в полиции опознают.

— Как?

— Проверят под специальной лампой.

— Черного света?

— Именно.

— Для начала их нужно найти.

— Само собой, — кивнул продавец. — Дело в том, что наклейки отпугивают воров, значит, вас почти наверняка не ограбят. А маркер, скажем так, для подстраховки.

Мама после этого подписала в доме все: телевизор, телефон, лампы и вазы, кофейный столик, пылесос, швейную машинку, проигрыватель, пластинки. Если она не спала и не смотрела в пустоту, одурманенная лекарствами, ее переполняла нездоровая энергия и она блуждала из комнаты в комнату в поисках непомеченных вещей. Папа сказал — пусть делает что хочет, у нее мысли путаются от лекарств.

— Раз ее это радует… — вздыхал он.

К тому времени я уже не знала, как с ней разговаривать; она говорила невпопад, повторяла одно и то же, а иногда, казалось, беседовала с кем-то невидимым. В призраки я, конечно же, не верю.

— Разве не странно это, когда возвращаешься? — рассуждала она вслух. — И по земле идешь как по воде? — Одно время она спрашивала у меня, где Алекс — ее брат, умерший от менингита, не дожив до двадцати, — а потом стала повторять: “Я дома, дома”.

А однажды среди ночи, часа в два-три, я услышала, как отец разговаривает с ней в гостиной, умоляет отложить маркер и идти спать.

— Я не ребенок, Нил, — огрызнулась она. — Не указывай мне.

— Тебе нужен отдых, родная.

— Скоро отдохну, впереди у меня вечность.

— Не говори так.

— Можешь больше не притворяться?

Через месяц она умерла.

Нас ни разу не грабили — может быть, наклейки все-таки помогли.

Я стерла со стекла последние капли моющего средства и пошла в гараж. Там отец приводил в порядок вещи на продажу — перетягивал стулья, чинил сломанные комоды. Восстановить он мог что угодно: прожженное, отсыревшее, выгоревшее, гнилое. Меня восхищала в нем эта способность. Я заглянула в шкаф, отодвинула бутылки льняного масла и скипидара — а там две бутылки виски! В то время они попадались по всему дому, в самых неожиданных местах, но я их не трогала и отцу ничего не говорила. Это ненадолго, сказал он мне однажды, сидя за рюмкой. Скоро, совсем скоро он бросит, потому что станет незачем. Я закрыла шкаф, порылась в ящиках под верстаком, набитых наждачной бумагой, стальными ершиками и брусками воска. И вскоре нашла то, что искала, — лампу черного света.

Вернувшись в дом, я задернула в гостиной шторы внахлест, закрыла дверь в коридор. Почти полная темнота.

Включила лампу черного света.

Сама не знаю, что я ожидала увидеть — просто найти мамины следы, узнать, что в доме она хотела сберечь. И вот он, код, который посоветовал продавец, выведен ее четким почерком внизу на телевизоре: наш телефон и год — 83. И на проигрывателе, и на крышке кофейного столика с обратной стороны — сияет в луче лампы нездешним бело-сиреневым светом. Мне вспомнилась пустая келья сестры Брониславы. Моя потерянная ручка с корабликом, выплывавшим из пролива в открытый океан. Вещи — это важно, еще как важно, они напоминают нам о том, кто мы есть. Когда я вылезала из-под стола, луч метнулся, высветив кое-что еще. Слова. Даже целые предложения. Лежа на спине, я стала водить лучом по строкам.

А долгая ли зима? Головку ей поддержите. Видите, как она болтается, словно на стебельке? Когда он подбросил монетку, она сверкнула над нами серебряным мотыльком. Кто там стоит в дверях? Алекс, Алекс, отдай. Моя очередь. Решка. Орел. Решка. Слишком дорого. Слышу, как бьется сердечко малыша. Я дома. Есть хочешь? Я дома.

Почерк мамин, но торопливый, буквы какие-то расхлябанные. Я снова проверила телевизор, проигрыватель и нашла еще строки. И сзади на обогревателе, и на подставке торшера, и на стене, когда отодвинула тяжелый комод в стиле ар-нуво.

Да ну, не разгорятся, совсем зеленые. Мы не сами себя создали. Зеленые, вдобавок сырые. Создать нас мог только Бог. А значит, все мы Божьи, все принадлежим Ему. Пробили мне руки-ноги, пересчитали все кости. Запекать до сухой шпажки. Элизабет Селина Крив. Элизабет Селина Крив. Смотри: ничего, только дым.

Всюду, куда ни направишь луч, новые письмена. На дне старого пароходного кофра, на обратной стороне венецианского зеркала над камином, за книжными полками и на книгах тоже. Я искала в столовой, на кухне, в спальне, в ванной, в прихожей — ни одной комнаты мама не пропустила. Писала даже на плинтусах за шторами, хотя там, куда попадал солнечный свет, строки выцвели и фразы обрывались на середине. Исчезли буквы и там, где часто трогали руками: на донышках ваз, которые я ставила на ладонь, когда стирала с них пыль; на уголках конвертов от грустных отцовских пластинок; на кулинарной книге, что я несколько раз в неделю брала с полки, ища, чем бы порадовать отца, высматривая новые блюда, которые мама никогда не готовила. Я только сейчас поняла, что после маминой смерти мы месяц за месяцем стирали надписи. Откуда нам было знать, что мы творим? И все же я мечтала вернуть каждую утраченную букву. Я узнавала отдельные фразы — обрывки церковных гимнов и молитв, излюбленные мамины словечки, ее полное имя. Другие я расшифровать не могла — судя по всему, воспоминания. Воспоминания и страхи.

Будет больно? Не забуду ли, кто я? Держись крепче за цепи и толкайся ногами — назад, потом вперед, в небо. Если умирает нищий, звезда с неба не сорвется. Я хотела ту, у которой глаза открываются и закрываются, но мне купили другую, попроще, с открытыми глазами. Отец Магвайр говорит, что все мы рождаемся безгрешными, но потом неизбежно грешим. Какая же ты умничка! Так холодно было на палубе, когда мы пересекали пролив. Я вцепилась в борт, ноги подгибались. Веллингтон далеко за кормой. Воздух пропитан влагой. Кто здесь? Кто здесь?

Скоро вернется отец. Я спрятала лампу черного света под кровать, за край покрывала с Холли Хобби. Затем бесшумно, будто опасаясь, что меня услышат, прокралась в ванную. Бледно-голубой мамин халат качнулся на крючке, когда я открыла дверь.

В зеркале на дверце шкафчика я выглядела старше и впервые узнала в своем отражении мамины черты — пухлую верхнюю губу, темно-синие глаза, прямые рыжеватые волосы. Провела пальцами по щеке, спустилась к ключице, к груди. Права Эми, мне нужен лифчик — и нужно, чтобы кто-то сводил меня в магазин “У Джеймса Смита”. Что вообще надо спрашивать в таком магазине?

Я открыла шкафчик. Мамины лекарства стояли на верхней полке над отцовской щеткой, расческой и одеколоном “Олд спайс”. Никто не узнает, уверяла я себя. Никто не хватится. Коричневые пузырьки позвякивали, когда я шарила в поисках нужного: морфина сульфата. Лекарство я спрятала поглубже в школьную сумку, на завтра. Для миссис Прайс.

Перед вторым уроком Рэчел Дженсен села за парту со слезами: у нее украли клоуна Рональда Макдональда.

— Он у меня в сумке был, — рыдала Рэчел. — На цепочке.

Пропадали вещи и у других: брелок с коалой, четырехцветная ручка, физкультурные шорты, пакетик изюма из коробки с завтраком. Мы не знали, кому здесь можно доверять.

— Дело серьезное, люди, — сказала миссис Прайс. — Ясно, что вор останавливаться не намерен. Всех вас очень прошу не оставлять в сумках ничего ценного — с точки зрения вора.

— Надо бы сумку Эми проверить! — выкрикнула Рэчел. — У нее еще ни разу ничего не пропадало!

— Правда, Эми?

Эми кивнула.

Миссис Прайс, не сказав ни слова, вышла в коридор.

— Не волнуйся, — шепнула я Эми.

— Да не волнуюсь я! — Эми сердито сверкнула глазами.

— Прости, Рэчел, нигде не нашла, — сказала миссис Прайс, когда вернулась.

— Наверное, она его припрятала где-нибудь, — предположила Рэчел. — Воровка паршивая.

Тут Брэндон крикнул с задней парты:

— Миссис Прайс! Сьюзен — она поранилась!

Миссис Прайс подбежала, заглянула в аквариум с аксолотлем.

— Сьюзен порезала лапку обо что-то острое, — сказала она. И заглянула за глиняный горшок. — Люди, — спросила она, — откуда у Сьюзен в аквариуме дохлый краб?

Карл глянул на меня, шевельнул бровями.

— Кто его сюда положил? — повысила голос миссис Прайс.

Подняв крышку, она окунула руку в воду и достала краба.

— Кто его сюда положил? — повторила она, размахивая крабом и обдавая нас веером брызг. — Видите, какой колючий у него панцирь? Видите? Вы же знаете, какая Сьюзен хрупкая! Знаете, что ничего острого в аквариум класть нельзя!

Никогда еще я не видела ее в таком гневе. Я вжалась в сиденье стула.

— Хватит с меня секретов в классе, — продолжала миссис Прайс. — Мне надоело воровство, жестокость. — Она обвела глазами лица ребят. — Мы же с вами одна семья!

— Краба нашла Джастина, на пляже у скал, — сказала Рэчел.

— Да, Джастина, — поддержал Джейсон Моретти. — Предлагала его мне, но куда ему до моего морского ушка!

— Джастина, это ты подбросила краба к Сьюзен в аквариум? — спросила миссис Прайс.

Мне показалось, будто я тону. Я не могла вздохнуть.

— Это я, — сказал Карл.

Все взгляды обратились на него.

— Ясно, — кивнула миссис Прайс. — Как тебе такое в голову взбрело?

Карл пожал плечами:

— Я и не думал, что она может пораниться.

— Мне опять вызывать мистера Чизхолма, Карл? Второй раз за два дня?

Карл снова пожал плечами.

Миссис Прайс молча смерила его взглядом. Карл уставился на свою правую руку с набрякшими рубцами от ремня.

— Даю тебе еще одну возможность исправиться, Карл, — сказала наконец миссис Прайс. — Иди сюда. — Она пересадила Сьюзен из аквариума в пластиковый судок и протянула Карлу: — Неси ее на лабораторный стол. Идите, люди, к нам поближе. — Она поманила нас. — Из этого можно извлечь урок. — Она достала с полки один из наборов инструментов, которыми мы препарировали коровьи глаза. — Сажай ее в лоток, — велела она, — только бережно. Еще не хватало снова ее поранить.

Теперь все мы увидели, что лапка у Сьюзен почти оторвана, болтается на лоскуте кожи.

— Не могла она о дохлого краба так пораниться, — буркнула Эми.

Мне тоже казалось, что нельзя так пораниться о краба, но миссис Прайс учительница, ей виднее. Она достала из набора скальпель и протянула Карлу: — Отрежь.

Карл вытаращился на нее.

— Что?

— Отрежь ей лапку. Так бы на твоем месте действовал ветеринар.

— Но я-то не ветеринар. То есть…

— Ты ей сделаешь доброе дело. Не сомневайся.

Сьюзен, подрагивая ветвистыми жабрами, подползла к краю лотка.

— Уползти вздумала? — Миссис Прайс подтолкнула ее обратно. — Живей, Карл. Нужно ее скорей вернуть в воду.

Карл в испуге огляделся. Когда он поймал мой взгляд, я кивнула.

— Совсем отрезать? — спросил он у миссис Прайс.

— Совсем. Поверь, она даже не почувствует.

Кое-кто из девочек прикрыл глаза руками, но миссис Прайс велела:

— Пусть все смотрят. Будет вам хороший урок.

Карл, придерживая Сьюзен, начал резать. Сьюзен, едва ее коснулось лезвие, дернулась под его распухшей правой рукой.

— По-моему, ей больно, — сказала Паула.

— Тсс! Дайте ему сосредоточиться! — шепнула миссис Прайс.

Четыре взмаха скальпеля — и готово.

Миссис Прайс пересадила Сьюзен в аквариум.

— Ну-ну, — приговаривала она, — так-то лучше.

После уроков я осталась помогать, как обычно, меня и просить было не надо. Мелисса, Селена и Рэчел, другие тогдашние птенчики, удовольствовались мелкими поручениями: все знали, что я здесь главная, птенчик номер один.

— Думаю устроить небольшой праздник, — сказала миссис Прайс, когда мы убирали класс. — Вы мне так здорово помогаете — решила вас порадовать немножко.

Каждой из нас она вручила приглашение с Чудо-женщиной — на руках Неразрушимые браслеты, вокруг бедра обвито Лассо Истины.

— В субботу после обеда у меня?

Да, да, да, обрадовались мы.

Когда все разошлись, я принесла из коридора сумку, запустила туда руку. Сердце сжалось на миг: вдруг таблетки украли? — но вот он, пузырек, прохладный, как морская вода.

— Это вам. — Я протянула пузырек миссис Прайс. На душе было празднично, как рождественским утром.

— Что это? — Прочитав этикетку, миссис Прайс улыбнулась особенной улыбкой, предназначенной для меня одной. — Ты просто чудо, — сказала она. И спрятала пузырек в сумочку.

Вот что еще осталось в памяти с того дня: выходя из класса, я увидела в мусорном ведре у миссис Прайс лапку Сьюзен, крохотную, белоснежную, почти младенческую.