Антонина

Над головой фонари, везде светятся окна домов, деревья нависают над улицей, с них водопадами струятся цветы. Я таких не видела никогда, настоящие разноцветные яркие грозди. Этот город вообще безудержный, светлый и, кажется, над ним нет власти нашего прошло. Будто бы я сама себе его придумала. Может, так и есть?

Муж умер, сына я пристроила в надежные женские руки, сняла со своих плеч непосильную ношу. Внук присмотрен, у него есть свои родители, аж трое. Динка молодец, подсуетилась. Выходит что? Я свободна? Вот прямо совсем свободна? И на эту ночь и вообще? Захочу — продолжу помогать Денису с учебой. А нет, так пусть с ним возятся гувернеры, дорогие учителя из его частной школы. Есть кому заняться подростком. А я? А я, выходит, и здесь отвертелась от хлопот и ответственности за будущее паршивца.

Сколько нервов он мне испоганил, если подумать хорошенько. Я же за ним чуть не по всему городу охотилась с тетрадями, пособиями и учебниками наперевес. То у него тренировки, то он к маме в квартиру уехал, ко мне ну никак заглянуть не может, то еще что. Вот теперь пусть хлебают! Мне надоело! Видите ли, я разбаловала мальчика. А что еще мне было с ним делать? Попробуй-ка накажи свою плоть и кровь, даже не сына, а кроху-внука, который так доверчиво на тебя смотрит. Аж в душу! Сынок и то на меня так не смотрел.

Зато Денис врать научился просто изумительно. Мне он рассказывал, что во всем виновата Динка. А я и верила. Ну как не поверить ребёнку? Разве ж он обманет? Обманет, да еще как! Были бы только уши бабушки рядом.

Динке Денис, наоборот, рассказывал всяческие гадости обо мне. И сам оставался чистым и белым, просто ангел какой-то! Я до сих пор помню разбитую вазу на полу. Так обидно было, мне ее подарили на свадьбу. Денис тут же стоит, плачет навзрыд, успокоиться никак не может. Еще бы! Ребенку и четырех лет нет.

— Я же тебе запретила трогать! Денис! — до сих пор слышу свой голос, слезы, клокочущие в горле и ярость, чего уж скрывать от себя?

— Меня мама заставила протереть. Сказала, тут пыльно, — наивные глазенки смотрят в лицо, цепляют за сердце, рвут его, сами того не понимая. Остановить бы Дениса тогда, вывести на чистую воду, может, потом было бы легче?

— Но я же тебе запретила!

— Мама меня лупит! Прямо по голове! Бабушка, я так испугался!

И вот мальчик раскинул объятия, повис на мне, тычется мокрым носом в живот. Разве оттолкнешь? Никогда. Динку я в такие моменты ненавидела всей душой. А ведь она Дениса никогда не лупила, что правда, то правда. И почему я верила внуку, а не ей? Глупая потому что была, вот почему. Доверчивая, малышу верила, а не невестке. Идиотка!

Да разве бы Динка могла кого-то ударить? И какое ей дело до моей вазы? Зарасти она хоть по горлышко паутиной, не заметила бы невестка и этого. В те дни она работала столько, что смотреть на нее было страшно. Домой возвращалась ближе к полуночи, серая, губы белесые и сразу ложилась спать. Только чуть прибиралась перед сном — мыла посуду, полы протирала, стирала белье. А в шесть снова вставала и так каждый день, никаких тебе выходных. Все ради Денисочки, чтоб у него и детский сад платный, и игрушки любые, и фрукты, какие пожелаешь, круглый год. А тут я еще со своими скандалами. И никто-то меня не остановил.

Всё! Нет того прошлого. От того, что я об этом вспоминаю, никому легче не станет. Динке нужна добрая свекровь, Денису разумная бабушка. А для этого и надо-то всего ничего. Научиться мне думать о себе самой в первую очередь.

Огромная лапища вурдалака внезапно тронула меня за плечо. Пощекотала пальцем по рукаву тонкого платья. Я от неожиданности чуть вздрогнула.

— Не холодно? Дрожишь вон вся.

— Мы на «ты» перешли? — зачем-то взъелась я.

— Ну так, вроде, родня? — задумчиво спросил вурдалак, — Как думаешь, эти без нас разберутся? Не закусает мою доченьку ее свекровка?

— Скорее уж Эстона. Это она молодец.

— Может, и так. Вроде дочка-то ей моя понравилась, как думаешь?

— Очень.

— Не зря вырастил. А то эти пришли, да как накинулись на меня — съешь, да съешь. Я что, зверь какой? Младенцами не питаюсь. Это я только с виду такой, ну, оброслый.

— А ты в волка превращаешься?

— Не, да какое там! — мой спутник отмахнулся когтистой лапой. Интересно у него шерсть на руке растет — такой плотненький короткий подшерсток, чуть длинней бархата с внутренней стороны роскошного мускула, а сверху длинная, правда, редкая. Как бы попробовать ее всю на ощупь? Крупный зверь, дикий, еще не прирученный... Или мужчина? Не пора ли это узнать?

— А почему? — я прильнула головой к плечу вурдалака. Ну как, к плечу? К локтю. Короче, до куда достала. Хм. Завалить бы его на постель, раздеть, да как следует изучить. Мне ведь любопытно!

— Ну так я ж не оборотыш какой-нибудь. Это мой единственный и естественный вид. Внешность, в смысле. Полузверь, получеловек. Вон, в плечах чуток пошире других, шерсти много, да и так по мелочи отличаюсь от обычных людей. Но токма я все равно не зверь! И нет у меня никаких ипостасей!

— Ясно.

Мы прошли еще немного вперед мимо домов, мимо забора, увитого виноградными лозами. Здесь спелые грозди свисают прямо наружу, на улицу, бери, кто захочет. Красиво и странно. Громадная луна, словно око, смотри на нас, отражается в отполированных камнях мостовой. Они здесь все гладкие, почти зеркальные, сколько же прохожих по ним прошагало?

— Красиво, — я показала вурдалаку луну. Тот загляделся на темное небо.

— А ведь правда. На крынку сметаны в погребе похоже. Бывает, ночью так спустишься, во всех уголках темно, а сметана в круглой крынке блестит. Вот точно так же, как эта луна. Облизнешься и не знаешь, что дальше. Брать, так вроде уж больно хороша та сметана, жаль трогать. Стоять, смотреть тоже глупо. Другим оставлять?

— Пойдем дальше.

Вурдалак тяжело вздохнул. Мы прошли вперед, справа показался пруд, в нос ударил запах пряной сырости, будто много трав замешали разом в одной миске, да подогрели как следует.

— Пахнет как, — протянула я, задумавшись.

Вурдалак промолчал, потом как-то странно сжал мою руку, перебрал по ней когтями.

— Слушай, у меня в таверне столы все накрыты. Может, заглянешь поужинать?

— А давай. Только я очень устала идти.

— Устала? — изумился он.

— Туфли дурацкие, жмут.

т — Вот моя Милли так же, купит, а носить больно. Я думал, она у меня одна такая — глупышонок. А оказывается, смотри-ка, еще вы такие есть.

— Спасибо за откровенность.

— Да ладно тебе. На руках донесу. Не против? — Нет, — я тряхнула головой и вся сжалась. От всего сразу — от ужаса, от предвкушения, от неловкости.

Мужчина очень бережно меня поднял, усадил на изгиб локтя, я вмиг почувствовала себя маленькой девочкой, ахнула, испугалась, сама не знаю, чего, обхватила его громадную шею двумя руками сразу. Мое декольте оказалось прямо под носом у этого зверя.

— Ты этого того! — повел носом он, и я ощутила, как мое платье наполнилось горячим дыханием.

— Тебе тяжело, наверное? Опусти меня обратно!

— Да не, не тяжело, просто… Другое тут.

— Что другое?

— Я тебя так точно не донесу. В целости и сохранности. Факт.

— Это почему еще?! — я испугалась, стала часто дышать. И чтоб мне раньше не открыть портал туда, куда нужно? Я же умею! Я книжку читала. Можно сказать, образовывалась!

— Съем, — просто ответил вурдалак. Я испугалась, уперлась руками в его грудь.

— Не надо!

Вурдалак повел носом, шумно вздохнул, облизнулся. Язык у него длинный, острый на кончике, бархатный такой.

— Искусаю, — зарычал он, — Крепче держись.

— Я — нет! Не хочу.

— Чего не хочешь? — мужчина потряс головой.

— Быть приглашённой на ужин в качестве главной его составляющей! Не хочу попасть к тебе в желудок!

— Смешная ты. И шутки у тебя славные.

Вурдалак меня перехватил, ловко закинул себе на плечи. Я взвизгнула для приличия. Не каждый день меня собираются съесть! Даже не каждую неделю!

— Держись крепче. Тебе можно за шерсть.

Мы ухнули вниз и понеслись по улочкам тихого городка. Да я в жизни так не кричала! Вцепилась пальцами в шерсть, ноги сплела чуть не в узел под брюхом. Внезапно и достаточно резко мой сомнительный "транспорт" остановился перед дверьми жутковатого дома. Он словно врос весь в какой-то пень. Или это дерево? Луна завалилась за облако, теперь ничего не видно.

— Слезай давай.

— Это еще зачем?

— Бриоши сегодня испёк для свояченицы, а ей и не надо. Вишь, как сложилось? — вурдалак исхитрился поставить меня на землю, обхватил за талию, весь навис надо мной. Такой огромный, такой сильный и до ужаса волосатый. А под шерсткой так и ходят канатами мышцы. Когда еще удастся провести по таким рукой?

— Вижу, — я смутилась, опустила глаза. Мне уже все равно, съедят меня сегодня или нет. Хочется, очень хочется многого. Слишком многого, того самого запретного плода, который страшно кусать впервые вместе с кем-то, кого и не узнал до конца.

— Ты же согласилась на ужин? Или передумала? Ты знай, у меня там чисто внутри. Никаких насекомых. А то, что воробей залетел — так это все врут. И вообще он залетел на прошлой неделе и почти никуда не сунул свой клюв.

— А ты меня не съешь ненароком? — я стою близко-близко к его широкой груди, чувствую, как он дышит, как громко ухает его сердце под белоснежной свежей рубашкой. Зверь, а не человек.

— Только искусаю немного.

Горячее прикосновение губ, вопросительный поцелуй, мои руки сразу обвились вокруг его шеи, а все тело прижалось к его телу. Тихий рык, мы куда-то идем, я ничего толком не вижу, просто мне совсем некогда смотреть по сторонам.

— Ах! — он отвлекся, лязгнул засов на двери. Темный зал, сладкое свечение в лампах.

— Давно хотел это сделать, да не было никого, кто ну... - белоснежная рубашка слетела, выпустила наружу мужское тело, о котором только можно мечтать. Жесткое, все облеплено мускулами, прикрыто диковинной шерстью. Где-то она переходит в бархат, совсем тонкий, лоснящийся.

— Что — ну? — шепчу я.

— Ты бесстрашная. Даже меня не испугалась.

Он обхватил меня руками за талию, отнес к незаметной дверце в стене, за ней настоящее логово зверя. Везде шкуры, одна даже приколочена к стене. Оконце одно, да и то в потолке. Горячие поцелуи, его зубы перебирают мою тонкую кожу, длинный язык... Умеет он им воспользоваться. Слов не нужно, как, впрочем, и обещаний. Я наслаждаюсь жесткой и дикой схваткой двух тел, моего и его. Здесь нет речи ни о любви, ни о страсти, есть что-то иное, гораздо большее, лучшее для нас обоих. Такое желанное проникновение, первый глоток воды, распаляющий жажду.

— Аах! — всхлипываю я. Он замирает. И вновь я слышу глухие удары сердца под своей ладонью.

— Больно?

— Прекрасно.

Все смешалось, нет ничего, только шкуры под нами, бешеная схватка двух не то людей, не то зверей. Я растворилась в ней, в своем желании.

— Безудержная, неутолимая.

— Хочу еще, снова.

— Я вурдалак, сколько пожелаешь. Хоть до утра без всякого перерыва.

— Звучит прекрасно.

Утром я проснулась в объятиях зверя, да еще и с отметкой от его зубов на запястье. Выглядит довольно красиво, между прочим.

— У Дениса сегодня помолвка, а у Динки свадьба. Вставай.

— Мы что, проспали?

— Не знаю, в твоем логове нет часов.

— Зато есть кое-что получше.

Ладонь он положил мне на бедро и подгреб к себе. Слишком внезапное пробуждение и такое же сладкое. Все же лучше, когда твой любовник зверь, чем, когда он просто мужчина. Громкий рык, мягкое прикосновение когтей к моему животу.

— Вставай, — шепчу я, — Нам нужно....

— Простят. Мы поженились раньше, можем опоздать. Все поймут, что мы были заняты делом.

— Как поженились?

— Я укусил тебя за запястье, ты согласилась, жена.

— Вообще-то я была против!

— Так и не скажешь, — улыбается он и сажает меня себе на живот.

— То есть я просто не знала, что это значит.

— Теперь знаешь. И не отвертишься уже.

— Это ещё почему?

— От демониц, бывает, и тройня рождается, как ты одна с таким выводком?

— С каким это выводком? — я начала заикаться.

— Это от человечки у меня ничего б не родилось, а от тебя может и пять зачаться.

— Чего? Пятеро деток? Мне лет, по-твоему, сколько?

— Ты взрослая, это главное. Демоницы ж со временем не меняются. Вырастим, воспитаем детей-то.

— Чьих?

— Наших.

Мои губы накрыл очередной поцелуй. Таких глупостей я с юности не совершала. Удалось же второй раз в жизни так вляпаться! Муж, дети, кошмар!