Виктор

Я просыпаюсь. Тишина. Пустая подушка справа. Ни сопения, ни тепла. Я злюсь на Олю — хвостом вертит, правила диктует, цену себе набивает. Но сильнее всего злюсь на Мию. Это из-за нее я сейчас один. Она пришла, вырядилась, надушилась чем-то новым, посмотрела снизу вверх — и все, крышу сорвало. Она знала, что делает. Она это спланировала.

Бью кулаком в подушку. Толку ноль. Злость никуда не уходит.

Ладно... Не захотела по-хорошему — будет по-плохому.

Мия всегда печется о своей репутации. Ведь репутация для препода — это все. Вот туда и ударю.

Встаю. В зеркале — небритая физиономия, красные глаза. Вот и здорово. Сегодня мне хорошо выглядеть не нужно. Сегодня нужно выглядеть так, будто меня сломали. Пусть сочувствуют. Мне.

Натягиваю первые попавшиеся джинсы, мятую футболку, куртку с поломанной змейкой, которую хотел выбросить, но Мия не дала, носки разные. Вот так. Идеально.

Иду на кухню. Делаю наспех кофе. Сразу же пью. Обжигаю язык.

Черт!

М-да… Вкус не особо приятный, но главное — бодрит. Мне сейчас нужно ясная голова.

К семи надо быть у ректора. Мия сама не раз ныла: «Он приходит в семь, и требует, чтобы мы тоже приходили пораньше…» Отлично. Хорошо, что ректор мужик — он меня поймет. Ведь мужики легко договариваются. Всегда.

На улице сыро. Стекло в мелких каплях. Сажусь, завожу.

Добираюсь быстро. Паркуюсь ближе к служебному входу.

Коридоры пустые и чистые. Но лампа на потолке гудит, как трансформатор. На каждой двери таблички. «Кафедра социологии». «Учебная часть». «Ректор». Ниже — «Малинов А. П.». Улыбаюсь. Нашел.

Стучу, не дожидаясь «войдите», толкаю дверь. Внутри — жесткая геометрия: стол буквой «Т», шкафы с папками, две медали на полке, флаг в углу, большой монитор. За столом — худой брюнет в сером костюме, галстук в тон. Взгляд цепкий. Смотрит так, будто меня сканирует. И в глазах — легкое презрение. Замечаю и проглатываю. Сегодня это работает на меня.

— Я слушаю вас, — говорит он, не поднимаясь.

Мну край злополучный куртки у двери. Не потому, что нервничаю. Потому что это часть роли. Молчу секунду, вторую.

— Я слушаю, — он повторяет, уже жестче.

Опускаю голову.

— Можно… я присяду? Разговор будет… к сожалению, долгий. И тяжелый.

Поднимаю глаза на долю секунды. Вкладываю во взгляд то, что ему нужно увидеть: усталость, растерянность, боль. Он кивает на кресло. Иду медленно, плечи опущены, взгляд в пол.

Сажусь. Складываю ладони на колене, смотрю в столешницу.

— Я… не знаю, с чего начать, — говорю так, будто действительно не знаю, как подобрать слова. — Меня зовут Виктор. Я… муж Мии.

Малинов слегка приподнимает бровь. Не перебивает. Хороший знак: слушает.

— Мы переживаем… непростой период. Да, это наша проблема, я понимаю, — делаю паузу. — Но рано или поздно это будет отражаться на ее работе, так что… — пожимаю плечами. — Я просто обязан вас предупредить.

Он чуть подается вперед. Заглотил крючок.

— Конкретнее.

— Конкретнее… — вдыхаю. — Я не специалист, но мне кажется, что человек рядом со мной ломается. Ночи без сна. Горсти таблеток. Она ими явно злоупотребляет. Ну и ее истерики. Она очень гордая, держится из последних, улыбается всем, но… я боюсь за студентов. Это же дети. А Мия… у нее совсем сорвало тормоза. Да, пока она так себя ведет только дома, но… думаю, она может быть опасной для окружающих.

Малинов молчит. Думает.

— Я не пришел жаловаться, — говорю тихо. — Я пришел предупредить. Думаю, вы знаете, что это такое, когда у человека едет крыша на фоне… всего. Я, конечно, понимаю, что у Мии кристальная репутация, но в последние недели… — смотрю на свои ладони. — Эти сцены… Вчера была совсем нехорошая. Она приехала… — делаю паузу, глотаю, будто тяжело говорить. — Приехала, устроила скандал, била посуду. Я боюсь, что следующий раз она сорвется уже здесь. И студенты увидят не преподавателя, а… сумасшедшую.

— И что вы хотите от меня? — ровно спрашивает Малинов.

— Я просто хочу, чтобы вы были готовы. Чтобы вы… мягко, без огласки, взяли ситуацию под контроль. Может, снизили нагрузку. Может, поговорили с ней. Может, назначили служебную проверку — не для наказания, для защиты. Она живет работой. Так что если Мия поймет, что может потерять ее, если не обратится к специалисту, то она, возможно, одумается. Ну или… — пожимаю плечами. — Вы примете правильное решение. Для всех.

Он прищуривается.

— У вас есть какие-то доказательства того, что ваша жена может быть опасной?

Я еще немного опускаю плечи, делаю паузу.

— Доказательства… — повторяю, будто подбираю слово. — Вы же понимаете, такие вещи нельзя зафиксировать на бумаге. Это не отчетность. Это злые глаза по утрам. Это не самые простые таблетки. Это бутылка крепкого пойла, выпитая в одиночку. Это грязные ругательства. Истерические крики, — перечисляю и смотрю мимо него, будто мне стыдно говорить. — Сын уехал учиться в другой город, так что все это наблюдаю только я.

Я специально говорю о бытовой серости, чтобы все выглядело как неприглядная, но реальная правда.

Малинов барабанит пальцами по столу, чуть подергивает ногой. Нервный тик. Отлично. Значит, картинка у него в голове уже складывается.

— Понимаю, что выгляжу… ну, не лучшим образом, — киваю на помятую одежду, даю ему еще один повод отметить мой неприглядный вид. — Но это тоже результат ее поведения… Когда ты каждый вечер сталкиваешься с истерикой, а каждое утро находишь «подарки» на тумбе или возле кровати, видишь, как твой любимый человек опускается, это кого угодно сломает.

Ректор пристально смотрит, взвешивает мои слова. Я выдерживаю паузу, опуская глаза. Внутри же у меня праздник. Вижу, как его уверенность в Мии тает с каждой моей фразой.

— Я не враг ей, — говорю мягко, почти шепотом. — Наоборот. Я хочу, чтобы она смогла выкарабкаться. Но один я не вытяну. А вы… — киваю. — У вас есть власть. Ваше слово для нее много значит.

Малинов откидывается в кресле, переплетает пальцы на груди.

— Вы хотите, чтобы я присмотрелся к ней повнимательнее, — констатирует он.

Я опускаю глаза, киваю.

— Всего лишь. Остальное — на вашей совести.

«Присмотрелся». Кручу это слово в голове.

Понимаю, что Мию будут проверять, рассматривать под лупой. Поползут слухи, к ней не будет доверия. А ведь потеря репутации для Мии — самое страшное.

Стараюсь не выходить из роли. Помятый, уставший муж, готовый вот-вот расплакаться. А внутри я ликую: первый камешек я сдвинул, ну а дальше лавина покатится сама.