Виктор

Звоню ей третий раз — тишина. Только короткие гудки и раздражающий голос автоответчика: «Абонент сейчас не может ответить…»

— Да чтоб тебя, Оля, — цежу я сквозь зубы и бросаю телефон на пассажирское сиденье.

Вечер. Машины гудят, фары слепят глаза, но я уже не реагирую. Еду домой. Один. Раздражение — как зуд под кожей. Началось еще утром, когда Оля надулась и ушла без поцелуя. Потом весь день не отвечает. Ни на сообщения, ни на звонки.

Когда я приезжаю домой, то ее нет. Свет не горит. Тишина.

— Отлично. Просто браво, — бурчу я, захлопывая за собой дверь.

Ключи со злостью бросаю на тумбу, но они, предсказуемо, срываются и падают на пол. Я наклоняться не хочу. Пинаю их ногой. Переоцениваю силу. Связка с металлическим брелоком летит под шкаф.

— Да твою ж…

Я рычу. Настоящий звериный звук. Злюсь. Потому что голодный. Потому что устал. Потому что дома — пусто. Ни запаха еды, ни Оли, ни черта. Даже злости на нее не хватает.

Бреду в спальню. На автомате. Сажусь на кровать. Утыкаюсь взглядом в стену. И тут вижу ее. Картину.

Мазню, если говорить честно. Что-то с фиолетовыми разводами, похожее то ли на море, то ли на слезы. Мия нарисовала ее лет десять назад. Говорила, что это — эмоция. Она подарила ее мне, повесила. Я не возражал. Тогда. Сейчас же — не могу на нее смотреть.

— Черт возьми… — я поднимаюсь. Подхожу ближе. Пальцы тянутся снять с крюка. Я хочу это выбросить. Я не собираюсь устраивать в квартире свалку из воспоминаний. Но… все же останавливаюсь… Лучше по-человечески… Позвоню Мие — и пусть заберет все. Эту «эмоцию», свои книги, кофты, вазочки и остальное барахло, которым она обставила мою квартиру.

Беру телефон. Ищу ее имя. Палец зависает над кнопкой вызова. Но вдруг в памяти всплывает…

Она стоит в супермаркете. В каком-то невнятном пальто, с грязными волосами, в кедах. Смотрит на меня, как будто ей кто-то ребра переломал. Я тогда отвел взгляд. Мне было… мерзко. Страшно. Нет, стыдно. Стыдно, что жил с ней столько лет. Что называл ее женой. Что думал — она «та самая»…

Боже… Мия выглядела, как… как бомжиха. И Оля ее видела.

Холод пробегает по позвоночнику. Я сжимаю челюсть.

Нет. Больше такого не будет. Я не позволю им снова встретиться.

Нажимаю вызов. Гудки идут долго. Успеваю начать беситься. Наконец — ответ.

— Да? — голос Мии тихий, глухой, едва узнаваемый.

— Это я, — говорю коротко. — Завтра днем у меня будет окно. Приезжай и забери свои вещи.

Пауза.

— В обед. С двенадцати до часа. Оли в это время не будет дома.

Снова пауза.

— Хорошо, — наконец-то отвечает.

— И не затягивай. Я не хочу, чтобы ты устраивала тут цирк. Забери все сразу. Картины, книги, одежду.

Молчание. Мне хочется повесить трубку, но что-то держит.

— Надеюсь, ты все поняла. Я и так проявляю к тебе уважение. Хотя, по-хорошему, мог бы все это уже на помойку вынести, — специально добавляю эту фразу, чтобы продемонстрировать благородство. Ну и чтобы напомнить, кто теперь в доме главный.

— Поняла, — говорит Мия. Спокойно. Слишком спокойно.

Я жду чего-то — слез, упреков, соплей, просьб. Но она молчит. Просто молчит.

— Пока, — бросает и связь обрывается. Я сижу, смотрю на экран. В груди странный осадок. Как будто я ждал чего-то другого. Как будто…

Хватаю пульт, включаю телевизор. Смотреть ничего не хочу. Включаю, чтобы заглушить тишину.