Кирилл

— Кто это рядом с тобой? — спрашиваю я. Стараюсь говорить спокойно, но внутри все переворачивается. На другом конце — тишина. Отец будто замирает, будто не ожидал этого вопроса.

— О чем ты? — наконец отвечает, и голос у него совершенно чужой. Глухой, отстраненный. — Я один дома.

Я чувствую, как у меня напрягается челюсть.

— Отец. Возможно, я не вижу, чем ты и кем сейчас занят, но я же не глухой. Я все слышал.

Неловкая пауза. Секунда. Другая.

— Я не знаю, что ты там услышал. Наверное… какие-то помехи, — и снова этот неузнаваемый голос.

— Помехи не предлагают заняться лучшим сексом в твоей жизни, — говорю спокойно. Не кричу. Не пытаюсь все перевести в шутку. И в этот момент отец, похоже, сдается. В трубке слышен тяжелый выдох.

— Извини, — говорит он наконец. — Я не хотел тебе говорить. Просто… мне отчасти неловко. И… стыдно за это.

Я сажусь на край кровати. Сильнее прижимаю телефон к уху, и мне становится тяжело дышать.

— За что именно тебе стыдно, пап? — спрашиваю. Чувствую, как горло сжимается.

Он молчит. А я думаю о маме. О том, как она всегда смотрела на него — с верой, с любовью. Как она смеялась над его шутками, даже когда они были неудачными. Я видел их вместе. Они не просто были парой. Они были чем-то цельным. Настолько, что я верил: это — любовь. Настоящая. Навсегда.

— Я просто… — говорит он, — не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо. Иногда взрослые делают это. Даже женатые. Всякое бывает.

Я не перебиваю.

— Ты ведь знаешь, что с возрастом многое меняется. Ощущения, желания… Обычно эти изменения не в лучшую сторону. То, что было важно когда-то, становится уже рутиной, — говорит, а затем делает паузу. — Люди устают от обыденности. Начинают искать что-то другое. Иногда даже неосознанно.

Я слышу, как он ходит по комнате. Видимо, идет куда-то, чтобы «помехи» не слышали.

— Мы с мамой… Мы много лет вместе. Очень много, — он говорит это не с теплом, а будто с тяжестью. — Это не значит, что я ее не люблю. Я просто… иногда думаю, что мужчины устроены немного иначе.

Я ничего не отвечаю. Просто сжимаю пальцы в кулак. — Сын, ты должен понять меня. Несмотря ни на что, я все равно остаюсь твоим отцом. И я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю.

Мне хочется спросить: а маму ты любишь? Или уже нет? Но я не спрашиваю.

— Мне сложно принять, что ты оказался козлом, — признаюсь.

Он молчит. Потом вздыхает.

— Впрочем… я не думаю, что меня нужно осуждать. Все мужчины этим занимаются, — произносит уже другим, более жестким голосом.