На этом можно было бы поставить точку, но совсем недавно было осуществлено новое издание порнографической баллады с именем Пушкина на титуле[249].

Нельзя не отметить прекрасное полиграфическое оформление, обстоятельные филологические и лингвистические комментарии и экскурсы этого издания. Беда лишь в том, что, положив в основу книги рассмотренные нами «Комментарии» М. А. Цявловского, издатели по существу не привели никаких новых аргументов в пользу авторства Пушкина. Да и где они могли их взять?

Отсутствие серьезных аргументов не могут заменить надуманные рассуждения публикаторов «Тени Баркова» о якобы имеющем место сходстве Пушкина-лицеиста с героем баллады. Это мнимое сходство они основывают на том, что в ранних стихотворных посланиях «К Наталье» (1813) и «К сестре» (1814) юный поэт называет себя «монахом», лицей – «монастырем», свою комнатку в лицее – «кельей». Не оставлена без внимания и «шаткая постель» из послания «К сестре», которая ассоциируется у публикаторов с «кроватью» в «Тени Баркова». Конечно, между лицеистом («монахом») и попом-расстригой, великовозрастным «детиной», прошедшим, как говорится, огонь, воду и медные трубы, на самом деле, очень мало общего. Но главное даже не в этом: новые издатели баллады не могут не знать, что все литературные образы названных пушкинских посланий, привлекшие их повышенное внимание, навеяны весьма популярным в России в те годы стихотворением французского поэта Ж.-Б.-Л. Грессе «Обитель» (”La Chartreusе“). К нему же восходит известное стихотворение Батюшкова «Мои пенаты. Послание к Жуковскому и Вяземскому» (1812), на которое также ориентировался Пушкин в своих первых опытах. Оттуда же, кстати, почерпнута убогая постель, упоминаемая в послании «К сестре»:

Сравним со стихами Батюшкова:

Эта постель, вопреки заклинаниям наших оппонентов[250], имеет мало общего с кроватью в «Тени Баркова» (текст М. А. Цявловского):

Впрочем, никакой такой кровати в новом издании баллады обнаружить не удается – оказывается, в тексте ее произведена важная замена:

Но и при такой замене не все сходится у публикаторов баллады. Так, запыленность «постели» и в новом варианте текста продолжает свидетельствовать о том, что кровать эта особая, гостевая, находящаяся в особых монастырских покоях, не использующаяся повседневно. К тому же кровать дубовая, то есть хорошего качества. Вряд ли такая кровать может быть шаткой, как в «келье» лицеиста.

Но бог с ней, с кроватью (постелью)! Гораздо важнее сейчас рассмотреть, как обосновывается отмеченное нами изменение текста.

В пояснениях к новому тексту баллады, контаминированному нашими издателями, сообщается: «Этот вариант поддерживается лицейским посланием Пушкина, где в описание ”монастырской кельи“ поэта входит ”шаткая постель“»[251].

А в предисловии к новому тексту, с которого мы и начали рассмотрение этого издания, новая редакция стиха с «шаткой постелью» вместо «мягкой кровати» используется в цепочке доказательств сходства между «юным лицеистом и попом-расстригой»: «В послании ”К сестре“ (1814) поэт называет Лицей ”монастырем“, себя – ”небогатым чернецом“, а свою комнату – ”мрачной кельей“, где стоит ”шаткая постель“ (эта деталь фигурирует и в ”Тени Баркова“)»[252].

Вот такая эквилибристика! А как она, «эта деталь», попала в балладу? Ведь в тексте, контаминированном М. А. Цявловским, ее не было…

И это не единичный случай, это методологический принцип контаминации: сначала «среди множества вариантов» текста были выбраны те, что больше соответствуют пушкинской «фонетике, грамматике, лексике и фразеологии»[253]_{, а затем состав}ленный таким способом текст используется для доказательства авторства Пушкина!

Вообще-то ничего нового в методологии, демонстрируемой нашими издателями, нет. Ее, как мы отметили ранее, разработал и применил М. А. Цявловский в «Комментариях» к балладе, но он хотя бы не допускал столь явных оплошностей…

Укажем здесь также на одно существеннейшее отличие ранних стихов Пушкина от баллады. Таким отличием является насыщенность пушкинских стихов отсылками к западноевропейским литературным, музыкальным и живописным произведениям, находившимся в сфере внимания русской образованной публики того времени. В послании «К Наталье» это Селадон (по имени героя романа О. Д. Юрфе «Астрея»), Назора (персонаж оперы А. М. К. Саккини «Обманутый скупой»), Опекун и Розина (персонажи комедии Бомарше «Севильский цирюльник»), монах (образ, восходящий к «Обители» Грессе).

То же видим и в послании «К сестре»:

А чуть далее новые примеры:

То же и в «Монахе», где связь с европейской культурой подтверждается упоминаниями Вольтера, Вийона, Жанны д’Арк, кармелитов и кратезианцев, Молока (имя беса, восходящее к поэме Мильтона «Потерянный рай»), Филона и Хлои, Дафны, Невтона (Ньютона), Корреджио, Верне, Пуссена, Рубенса.

Напротив, в «Тени Баркова» совершенно нет западноевропейского культурного фона (исключение составляет лишь однократное упоминание Приапа, скорее всего появившегося здесь благодаря известной переводной оде Баркова, а не в результате знакомства с подлинником Пирона).

Это обстоятельство служит еще одним подтверждением правильности нашего предположения о том, что истинный автор баллады принадлежал к иному социальному слою, нежели Пушкин.

Что же касается анализа «лексических и фразеологических совпадений» текста баллады с лицейской лирикой Пушкина, объективность которого в исполнении М. А. Цявловского уже рассмотрена нами, то нельзя не отметить, что в новом издании он усилен лишь в плане арифметических подсчетов:

«Цявловский не совсем точен: в языке лицейских произведений Пушкина он нашел параллели не к 102-м, а к 104-м стихам ”Тени Баркова“. В примечаниях нами добавлены параллели еще к 71 стиху ”Тени“; в результате, установлены соответствия для 175 строк баллады, что составляет более 3/5 ее текста. Общее число установленных лексико-грамматических совпадений между ”Тенью Баркова“ и другими ранними произведениями Пушкина нам удалось увеличить почти в 6,5 раз: к 170 случаям такого рода, рассмотренным в ”Комментариях“ Цявловского, мы добавили 905 (из них 658 с прямым указанием адреса и 247 с отсылкой к ”Cловарю языка Пушкина”)»[254].

Проиллюстрируем частично, за счет каких приращений (отмеченных самими издателями) столь существенно возросли арифметические показатели:

«В стихотворениях 1813–1816 гг. слово вдруг, помимо ”Тени Баркова“, употребляется еще 38 раз…»[255]; «наречие уж встречается более 70 раз…»[256]; «междометие ах в стихотворениях 1813– 1816 гг. встречается 25 раз…»[257] и т. д.

Вот такая внушительная арифметика для слишком доверчивых читателей! Наверное, если ввести в подсчет соединительные союзы, частицы, а быть может, еще и знаки препинания (а почему бы и нет, ведь анализ-то назван лексико-грамматическим), то будут «установлены соответствия» для всех 288 строк баллады, что составит 100 % текста!

Весьма впечатляющим в ученых рассуждениях новых комментаторов выглядит уличение Пушкина в недостаточном знании греческой мифологии. Это производится по следующей схеме.

Сначала отвергается принятая М. А. Цявловским редакция начальных стихов строфы 9:

Эта редакция заменяется иной, почерпнутой из другого списка баллады, в которой место Аполлона занимает некий Фивский бог:

Затем эта замена инкриминируется Пушкину:

«Называя Аполлона Фивским богом, Пушкин допустил ошибку, основанную на ложной этимологии: он счел однокоренными словами мифоним Феб, или – в ”рейхлиновской“ транскрипции – Фив…, – и топоним Фивы; вряд ли стоит говорить, что культ Аполлона с Фивами никак не связан»[259].

Об этом действительно не стоит не только говорить, но и писать, когда речь идет о выпускнике Царскосельского лицея.

Что культ Аполлона связан не с Фивами, а с Дельфами можно почерпнуть в любом пособии по греческой мифологии. Кстати, и Пушкин называл Аполлона «Дельфийским идолом» («В начале жизни школу помню я…»). Предполагать, что он мог считать Аполлона «Фивским богом», весьма безответственно, но чего не сделаешь ради всепоглощающей идеи! И все же амбиции комментаторов, уличающих Пушкина в незнании элементарных вещей, представляются чрезмерными.

С другой стороны, редакция стиха с «Фивским богом» есть еще одно свидетельство недостаточной образованности истинного автора баллады, другие примеры отмечены нами ранее.

В заключение нельзя не отметить свежесть и оригинальность предложения публикаторов баллады пополнить «Словарь языка Пушкина» непристойными словами и выражениями, взятыми из «Тени Баркова» (разумеется, из редакции баллады, контаминированной именно нашими публикаторами)![260]

Здесь с лингвистической серьезностью даются названия мужского и женского половых органов (мужского – почему-то с латинским сопровождением mentula, а женского – без латинского сопровождения), их варианты, различные производные от них: уменьшительные (по-научному, «деминутив») и увеличительные (по-научному, «аугментатив»), а также новые значения глаголов и существительных, используемых при описании сексуального действа. Приведем отдельные, по возможности, наиболее безобидные примеры:

«битва – совокупление (перен.),

вколотить – ввести [половой член] (перен.),

впустить – ввести [половой член] (перен.),

глава (glans penis) – головка полового члена,

плешь (glans penis) – головка полового члена,

прореха (rima pudenda) – половая щель (перен.),

ездить – двигаться, находясь на сексуальном партнере,

ядреный – крепкий, твердый»[261].

Публикаторы порнографической баллады (при их знании предмета!) вполне могли бы предпринять издание, скажем, словаря сексуальных терминов, но им не терпится внести подобную лексику именно в «Словарь языка Пушкина». Что это – откровенный эпатаж читающей публики, попытка легитимизации непристойной лексики (так сказать, некий пробный шар) или просто побочный эффект постоянных занятий проблемами обсценной литературы?

У нас нет ответа на эти вопросы.

Отметим лишь, что подобная наукообразная шаловливость не мешает публикаторам «Тени Баркова» считать, что их труд отвечает всем требованиям академического издания. Более того, отвечает предваряющему книгу грифу Академии наук, расположенному, правда, почему-то на авантитуле…[262]

Но мы несколько отвлеклись от темы. Пора подвести окончательный итог нашим размышлениям.

Предисловие к книге, воспроизводящей текст и историю «Тени Баркова», завершается следующим весьма любопытным признанием: «Без риска ошибиться можно утверждать, что текста, публикуемого ниже, среди рукописей Пушкина не было никогда, – но каждая его строка могла быть написана Пушкиным именно так, а не иначе»[263].

Особенно красноречива здесь предположительность приведенного утверждения: не была написана, а именно «могла быть написана»! Откуда же в таком случае непоколебимая уверенность в том, что Пушкин написал бы порнографическую балладу именно так, как хотелось бы ее нынешним публикаторам? Что-то у них здесь не стыкуется.

А посему, «без риска ошибиться», мы полностью принимаем первую часть приведенного признания: такого текста («Тени Баркова») «среди рукописей Пушкина не было никогда». Остальное следует отбросить как лукавое мудрствование. И поставить на этом точку.