В 17:58 я вошел в вестибюль «Ритца», но Гречко там не оказалось. Я посидел пять минут на диване, наблюдая отельную суету, потом встал, прошелся по галерее, вдоль которой тянулись витрины дорогих магазинов, заглянул в бар и музыкальный салон, где стоял новенький белый «Стейнвей». Профессора нигде не было видно. Я начал волноваться.

— Прощу прощения, джентльмен из номера одиннадцать-десять не выходил? — спросил я у портье, молодого высокого мулата.

— Насколько я могу судить, нет, сэр, — ответил тот, бросив взгляд на стойку, — по крайней мере, ключ он не оставлял.

Я поднялся наверх и еще издалека услышал музыку. По мере того как я приближался к номеру Гречко, она становилась все громче. Подойдя к двери профессорского номера, я смог разобрать слова. «Regrets, I’ve had a few. But then again, too few to mention. I did what I had to do. And saw it through without exemption», — пел мужской голос. Я постучал, но мне никто не открыл. Я постучал громче, и через секунду дверь распахнулась — на пороге стоял Гречко. Вид у профессора был совершенно ошалевший, глаза возбужденно блестели, а в руке он держал стакан, в котором плескалась жидкость, по цвету напоминавшая скотч. Гречко был без пиджака и ботинок. В комнате орало радио.

— О, мистер Винавер! — воскликнул профессор Гречко, подняв стакан над головой. — Рад вас видеть! Заходите!

Я вошел и поспешно прикрыл за собой дверь. Гречко повернулся и двинулся в гостиную.

— Вы не видели мою записку, профессор? — обратился я к его спине.

— Записку? Какую записку? — спросил Гречко, не оборачиваясь.

Я понял, что он уже сильно на взводе. Войдя в комнату, я увидел, что весь стол уставлен пустыми бутылочками — судя по всему, профессор выпотрошил мини-бар. Радио было включено на полную громкость.

— Вы любите Синатру? — спросил меня Гречко.

— Люблю, — ответил я. — Но вовсе не обязательно, чтобы он гремел на весь этаж.

Гречко ничего не ответил. Я взял пульт и решительно убавил звук. Ситуация начинала меня тревожить. Я собирался пригласить профессора на обед, но теперь не был уверен, что он сможет куда-то идти в таком состоянии. Я оглянулся и увидел, что Гречко сидит на стуле с пустым стаканом в руке и неотрывно смотрит в какую-то удаленную точку в пространстве.

— Профессор! Вы меня слышите?

— А? Что? — встрепенулся Гречко.

— Я думал, что мы с вами выйдем куда-нибудь, но, если вы устали, можно все отменить.

— Отменить? — встрепенулся Гречко. — Нет, зачем же? Не надо ничего отменять! Я в отличной форме! Идемте! — Профессор поднялся и решительно направился к выходу, как был — босяком.

— Постойте! Вы куда? — остановил я его. — Где ваши ботинки?

Мой вопрос явно вызвал у Гречко затруднение. Несколько секунд он стоял, наморщив лоб, и пытался сообразить, что происходит. Я понял: необходимо принять самые решительные меры для приведения его в чувство. В противном случае придется таскать его на себе весь вечер.

— Мистер Гречко, — сказал я, решительно беря его под руку. — Вам надо принять душ и переодеться!

— Да? — доверчиво спросил профессор.

— Определенно.

Я отвел Гречко в спальню, помог ему раздеться и затолкал в душ.

Пока он приходил в себя под струями горячей воды, я заказал в номер две чашки крепкого кофе. Потом отыскал пакеты из «Вагабонда» — они были свалены в кучу в углу гостиной — и перетащил их в спальню.

Водные процедуры и кофе пошли Гречко на пользу, взгляд его обрел некоторую осмысленность. Он сидел в кресле, завернувшись в белый махровый халат с вензелями отеля и смотрел, как я раскладываю на кровати вещи, купленные у Джен.

— А куда мы идем? — спросил профессор.

— Сейчас решим, — сказал я.

— А там будут девушки? — поинтересовался Гречко. — Знаете, Рэй, мне в жизни как-то не очень везло с женщинами. Нет, я не хочу сказать, что совсем не пользовался успехом, но бывало, я нравился женщине, а она мне нет, и наоборот, мне нравилась женщина, а я ей был совсем не интересен. Понимаете?

— Это довольно распространенная ситуация, — заметил я.

— У вас так было?

— О да!

— И что вы делали?

— Хороший вопрос, — сказал я. — Жил дальше!

— Вы знаете, я однажды разговаривал с одним русским писателем, вы о нем наверняка не слышали. Он рассказал такую историю. К нему пришел маленький сын и сказал: «Папа, мне нравится девочка, а я ей не нравлюсь, что мне делать?» И знаете, что ответил ему отец?

— Что же?

— Страдать!

— Страдать?

— Да.

— Звучит не слишком оптимистично.

— Вы думаете? — пробормотал Гречко. — Мне кажется, что в этом одно из важных отличий русской души от западной.

— В чем?

— В отношении к страданию. Вы, западные люди, не любите страданий, стараетесь их всячески избегать, а если не получается, пытаетесь вывести из трагедии оптимистическую мораль. У русских не так, мы не боимся страданий и готовы терпеть, а знаете почему? Потому что для русского человека страдание — плата за будущее блаженство.

Я понял не все из того, что говорил Гречко, но суть, как мне показалось, ухватил. Профессор явно лучше соображал, хотя его состояние все еще вызывало некоторые сомнения.

— Вы уверены, что не хотите остаться сегодня в номере? — еще раз спросил я.

— Нет! — решительно заявил Гречко, вставая.

Халат распахнулся, и взору моему открылось потерявшее форму тело шестидесятилетнего мужчины: отвисшие груди, выпирающий живот, чахлая растительность на лобке и маленький сморщенный член. «Вот и я когда-нибудь таким буду», — с грустью подумал я и отвернулся.

Через полчаса мы с профессором вышли из отеля на улицу. В новом пиджаке и свежей рубашке Гречко выглядел весьма импозантно, но я-то понимал, что внешний вид обманчив. Русский неуверенно стоял на ногах и тяжело опирался на мою руку. Я остановился в нерешительности, не зная, что делать дальше.

Спасение пришло, откуда не ждали. К входу в отель подкатило желтое такси, дверца машины распахнулась, и перед нами предстал не кто иной, как Эдди Пастора собственной персоной. Увидев нас с Гречко, он расплылся в улыбке.

— Рэй, привет! — воскликнул он и широко развел руки в стороны, готовый принять меня в объятия. — Чертовски рад тебя видеть! Что ты здесь делаешь?

— Да вот мы с другом решили выйти пообедать, — пробормотал я.

Эдди перевел взгляд на моего спутника.

— Я Эдди, — сказал он, протягивая руку профессору.

— Иван Гречко, — отрапортовал тот.

— Вы русский, — заявил Пастора, и было не совсем понятно, спрашивает он или утверждает.

— Мистер Гречко приехал из Восточной Европы, — сказал я поспешно.

Но Эдди, казалось, меня не слышал.

— Я бывал в России, — сообщил он. — Интересная страна. А куда вы, собственно, направляетесь, джентльмены?

— Мы еще не решили. Может быть, в «Чипсайд», а может, в «Каламату», — начал я.

— У меня есть идея получше, парни! — заговорщически подмигнул Пастора. — Тут недалеко, в порту, стоит лодка, которую я арендую. Это, конечно, не яхта олигарха, но вполне комфортабельная посудина! Мы можем погрузиться на нее и совершить небольшую прогулку. Гарантирую нашему гостю отличные виды! А кроме того, там есть кухня и бар, так что нам удастся выпить и закусить.

Я сразу оценил все достоинства предложения Эдди. Лодка послужит своего рода вольером для беспокойного профессора — он сможет там спокойно напиваться, оставаясь при этом под присмотром и не мешая другим. Единственное, что вызвало сомнения, — это выход в море, что-то говорило мне, что безопаснее будет остаться возле причала. Но, в принципе, повторяю, идея Эдди мне понравилась.

— Профессор, мой друг приглашает нас к себе в гости, — сказал я. — Думаю, мы проведем отличный вечер на свежем воздухе!

Гречко закивал.

— Такси! Такси! — закричали мы с Эдди.

Буквально через десять минут машина доставила нас к марине в Меркадо-бэй. Здесь парковались десятки яхт и моторок всех типов и размеров. Чтобы добраться до них, нужно было пройти по узким деревянным мосткам. Доски кое-где были выбиты, и в просветах тихо плескалась темная маслянистая вода. В воздухе пахло водорослями и соляркой. Эдди уверенно вел нас с Гречко вглубь этого города на воде, мы едва поспевали за ним. Мне приходилось все время следить за тем, чтобы профессор, не очень твердо стоявший на ногах, не споткнулся и, не дай бог, не свалился в воду.

— Жить на лодке удобно, — разглагольствовал Эдди. — Это одновременно и жилье, и транспорт. Мне по работе приходится постоянно курсировать между Барбадоссой и соседними островами. Так вот мы с Руни доходили на нашей малышке до Тобаго! Ты помнишь Руни Болесте, Рэй?

Руни я помнил смутно. Он учился вместе с нами в колледже, но был на два или три года моложе. Кажется, изучал химию, но чем он занимался после учебы, я не знал. Однажды, в середине 2000-х, я наткнулся на фамилию Болесте в газете, причем упоминалась она в, мягко говоря, сомнительном контексте. Тогда члены ультраправой организации «Патриоты за христианские ценности», выступавшие против абортов, задумали взорвать клинику в Канзас-Сити. Но в группу были внедрены агенты ФБР, заговор раскрыли и «Патриотов» похватали. Так вот взрывчатку этим молодчикам доставил человек по фамилии Болесте. Задержать его не удалось, и о дальнейшей судьбе парня ничего не сообщалось. Я даже точно не знал, был ли это наш Болесте или просто однофамилец.

— Наша дружная команда состоит из трех человек, — продолжал Эдди. — Руни крутит штурвал и отвечает за то, чтобы мотор работал. Зара — она, кажется, из Марокко — готовит и убирает. Ну а я… Я командую! Вот мы и пришли. — Пастора остановился возле одной из лодок.

«Малышка» Эдди оказалась небольшой, но комфортабельной посудиной, на борту которой красовалось имя «Мирабелла». «Интересно, сколько стоит аренда такой яхты в сутки? — подумал я. — Мы могли бы как-нибудь покататься с Тони».

— Эй, Руни, Зара, встречайте гостей! — крикнул Пастора.

На его зов из нутра «Мирабеллы» вылез худощавый парень в шортах цвета хаки и черной майке. На голове у него была цветастая бандана, а на носу — темные очки. Тонкое загорелое лицо украшали усы и острая мушкетерская бородка.

— Ты помнишь Рэя Винавера? — спросил Эдди, указывая на меня.

Руни снял очки и задумчиво погрыз дужку.

— Привет, Рэй, — сказал он.

По выражению его лица нельзя было понять, узнал он меня или нет.

Из-за плеча Руни показалась изящная женская головка с копной черных кудрявых волос.

— Привет, Зара, радость моя! — пропел Пастора. — Как ты поживаешь?

— Привет, Эдди, — ответила девушка с улыбкой. — Ты не говорил, что у нас сегодня гости.

— Жизнь полна неожиданностей. Возле «Ритца» я встретил своего друга Рэя Винавера и мистера Гречко и подумал, а почему бы нам всем не закатиться на «Мирабеллу»?

Мы взошли по шаткому трапу на яхту и устроились на корме.

— Притащи-ка нам джина, Зара, и льда побольше, — скомандовал Пастора. — И тоник захвати!

Отдав распоряжения, Эдди плюхнулся на диван и несколько секунд с улыбкой рассматривал русского гостя.

— Что привело вас на Барбадоссу, мистер Гречко? — спросил Пастора. — Дела? Или желание насладиться местными красотами?

Гречко под взглядом Пасторы заерзал и открыл было уже рот, чтобы что-то сказать, но я помнил завет Вайса не давать профессору много болтать и опередил его:

— Мистер Гречко консультирует нашу компанию по поводу лития.

— Ах вот оно что? — расплылся в улыбке Эдди. — И как? Есть на Барбадоссе этот самый литий?

Я опять хотел встрять в разговор и сообщить Эдди что-нибудь нейтрально-обтекаемое, но на этот раз Гречко оказался проворнее. И должен признаться, слова его меня обескуражили.

— Я ничего не знаю про литий, — заявил профессор с обезоруживающей улыбкой.

— Вот как? — Пастора переводил взгляд с меня на Гречко, он был похож на учителя, уличившего нерадивых учеников в грубой и неубедительной лжи. — Ты что-то скрываешь от меня, Рэй!

К счастью, в этот момент на корме появилась Зара с бутылками. Гречко сразу оживился — то ли от близости алкоголя, то ли от присутствия молодой женщины.

— Выпьешь с нами, Руни? — крикнул Эдди.

Болесте покачал головой и скрылся в рубке.

— А ты, Зара?

— Совсем чуть-чуть, — ответила девушка.

Эдди накидал льда в стаканы и разлил джин.

— На здо-ро-вие! — произнес он на ломаном русском. — Так, кажется, надо говорить, мистер Гречко?

— Так, так! — подтвердил профессор и одним духом выпил стакан неразбавленного джина.

— Вот это по-русски, — рассмеялся Эдди. — Я знаю, что в России предпочитают крепкие напитки! Видимо, это объясняется суровым климатом.

Профессор неожиданно отнесся к замечанию Эдди очень серьезно.

— Видите ли, мистер… — Гречко запнулся.

— Зовите меня просто Эдди, — подсказал Пастора.

— Видите ли, мистер Эдди, климат сыграл чрезвычайно важную роль в истории моей страны. — Профессор с громким стуком поставил на стол пустой стакан, в который Пастора тут же налил новую порцию джина. — Я бы даже сказал, роковую.

— Интересно, — откликнулся Эдди, делая маленький глоток.

— Да! — профессор Гречко откинулся на спинку дивана и скрестил руки на груди. — На Западе существует определенное предубеждение против русских, много стереотипов. Европейцы и американцы считают, что русский человек ленив, неорганизован, необязателен! Это совершенно несправедливо!

Я представил себе профессора на кафедре читающим лекцию студентам.

— Люди на Западе совершенно не представляют, в каких условиях формировался русский национальный характер, — продолжал Гречко. — Они не понимают, как наша природа влияла на жизнь народа! Представьте себе. — Гречко сделал широкий жест, едва не опрокинув бутылки с джином. — Представьте огромную заснеженную равнину, — понизил он голос. — По воле судьбы наши предки жили в местности, где холодный сезон продолжается примерно пять месяцев в году. Время, в течение которого могут созреть злаки и другие съедобные растения, очень короткое. — Гречко сблизил ладони, показывая, как мало времени было у русских людей, чтобы вырастить и собрать урожай. — Поэтому в теплый период приходилось работать по шестнадцать часов в сутки. Получалось, что полгода человек был вынужден прилагать сверхусилия, а полгода — вынужденно бездействовать. Разумеется, в таких условиях у него не могло выработаться привычки к ежедневному, равномерному и упорному труду, свойственной европейцу. Но это было бы еще полбеды!

Я поймал себя на том, что с интересом слушаю профессора.

— Даже в теплое время года природа часто преподносила русскому человеку неприятные сюрпризы. Внезапные заморозки, проливные дожди или, наоборот, засуха могли мгновенно уничтожить плоды тяжких многодневных трудов. И что же в итоге? Постоянная угроза голода! Отсутствие всякой уверенности в завтрашнем дне! Сознание того, что, сколько ни работай, можешь остаться ни с чем! Понимаете, под каким психологическим прессом приходилось жить моим предкам?

— Вы нарисовали довольно мрачную картину, профессор, — сказал я.

— Так стоит ли удивляться, что русский человек искал средства, которые могли бы утешить его и хотя бы отчасти примирить с действительностью?

— И тут на помощь ему приходила водка! — захохотал Пастора и хлопнул себя ладонью по ляжке.

Профессор Гречко недовольно посмотрел на него.

— Я не вижу в этом ничего смешного, — проворчал он. — В духовной сфере таким средством была религия, а в повседневной жизни — да, алкоголь!

— Ну что же! — бодро сказал Эдди. — Давайте выпьем, и пусть мир предстанет перед нами в лучшем свете!

Тут заработал мотор, и мы отчалили. «Мирабелла» медленно поплыла вдоль строя лодок и яхт. Качавшиеся на волнах бакены подмигивали нам огоньками. Мы выпили еще джина. Зара отправилась на кухню, и скоро оттуда послышался стук посуды и потянуло жареным мясом.

— О чем мы говорили? — спохватился Эдди. — Ах, да! О климате и алкоголе!

— Не согласен, — заявил я.

— С чем? — Гречко попытался сфокусировать взгляд на мне. Он опять захмелел, если, конечно, вообще трезвел сегодня.

— Да, алкоголь, как и наркотики, это своего рода смазка между действительностью и нашим сознанием, но такие средства есть и в других культурах: опиум — у китайцев, листья коки — у южноамериканских индейцев, а ведь климат там не такой суровый! Я думаю, причина не во внешних природных условиях, она внутри человека.

— В чем же, по-вашему, причина? — Язык у Гречко слегка заплетался.

— Быть может, в экзистенциальном страхе перед смертью?

— Вы идеалист, мистер Винавер, а я материалист, — добродушно произнес Гречко. — Я считал и считаю, что сознание человека определяется материальными условиями жизни.

— Не спорь, Рэй! — толкнул меня в бок Эдди. — Это говорил Карл Маркс!

— Но тогда характер людей должен был сильно измениться за последние сто лет, — сказал я, обращаясь к Гречко. — Цивилизация перестала быть деревенской, и погода уже не влияет на нашу жизнь, как прежде. А наши представления остались во многом старыми. Почему?

— Это верное замечание. — Гречко помахал пальцем у меня перед носом. — Но все дело в том, что человеческое сознание обладает инерцией, оно не меняется так же быстро, как ассортимент товаров в супермаркете.

— Если дело обстоит так, как вы говорите, профессор, я вижу в этом фундаментальную проблему, — решительно заявил я. — Получается, что сознание отстает от бытия. И мы пытаемся применить устаревающие правила к изменившемуся миру.

— Да, и я вижу в этом причину нынешних конфликтов, — радостно воскликнул Гречко. — Например, взять ту же Америку! Ее господству приходит конец, нравится это кому-то или нет, но американцы — простите меня, мистер Винавер! — продолжают действовать так, как привыкли во времена своего безраздельного главенства. И это не может не порождать проблем!

Я, честно говоря, имел в виду другое и уже открыл рот, чтобы возразить, но беседа наша была прервана появлением Зары. Она поставила на стол перед нами большие тарелки, на которых лежали стейки.

— Выглядит отлично! — заявил Пастора. — Ты поешь с нами, дорогая?

— Спасибо, я уже ужинала, — негромко сказала девушка и удалилась.

Мясо действительно было приготовлено превосходно, и на некоторое время за столом воцарилось молчание. Первым со своей порцией разделался Эдди. Он промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку дивана.

— Так чем вы занимаетесь, профессор? — спросил Эдди. — Я имею в виду, что входит в круг ваших научных интересов?

На этот раз я не стал встревать в разговор, потому что тоже хотел услышать ответ на этот вопрос.

Гречко положил вилку и нож на тарелку так, что она стала похожа на лодку с веслами, и добродушно взглянул на Пастору.

— Главным предметом моих научных интересов, как вы выразились, является климат, — сообщил профессор с важным видом. — Я климатолог.

— Как интересно! — всплеснул руками Эдди. — Это же сейчас самая горячая тема! Причем в буквальном смысле. Глобальное потепление! Скажите, профессор, действительно все так плохо? — По тону Пасторы было невозможно понять, издевается он или говорит серьезно.

Но Гречко, похоже, не услышал в словах моего приятеля иронии. Он приосанился и произнес:

— Видите ли, мистер Эдди, изменение климата — сложный многофакторный процесс.

Я вспомнил, как много-много лет назад мы с Эдди слушали лекции в колледже. И вот снова.

— Глобальное потепление происходит. Отрицать это бессмысленно! И действительно, этот природный процесс доставляет нам много неприятностей. Таяние ледников, повышение уровня Мирового океана! Из-за этого под воду в ближайшие годы уйдут целые страны. Кстати, Барбадосса может потерять до десяти процентов территории, друзья мои! Даже страны с умеренным климатом все чаще сталкиваются с периодами аномальной жары. Засухи поражают все больше стран! А погода? Она становится все более, как бы это сказать, экстремальной! Когда я был молодым, в Европе не давали имена ураганам! Просто потому, что ураганов в зоне умеренного климата почти не случалось. А теперь, что ни год, полюбуйтесь — то ураган Кай, то ураган Герда.

При упоминании ураганов Эдди вдруг необычайно оживился.

— Ты слышал новость, Рэй? — перебил он Гречко.

— Какую?

— В этом году мы, возможно, увидим ураган!

— Да ну! — Я чуть не поперхнулся. — Откуда ты знаешь?

— Слушал сегодня радио из Майами. Запасайся мешками с песком, старина!

— А где берут мешки с песком?

— Понятия не имею! Сам я рассчитываю к тому времени убраться подальше отсюда.

— Вот так история! Вообще-то, ураганы — редкость в этой части Карибского моря, профессор, — сказал я, обращаясь к Гречко.

— И это — лишнее доказательство нарушения работы существующих климатических механизмов, — важно заявил русский.

И они с Эдди завели высоконаучную беседу об особенностях циркуляции воздушных масс в приэкваториальных районах. Я решил, что мне это слушать необязательно, и пошел немного размяться. Мы удалились на пару-тройку миль от марины, а потом повернули и пошли вдоль побережья. Вечерело. Западная часть небосклона окрасилась в красивые розовые, абрикосовые и лиловые тона. На востоке небо было уже совсем темным, и на причалах зажглись фонари. Лодки мерно покачивались на черной воде. Откуда-то издалека доносилась музыка, в которой чудились африканские мотивы. Я почувствовал, что страшно соскучился по Тони, и мне захотелось, чтобы она была сейчас рядом. Затем мысли мои перескочили на фотографии и видео, которыми забрасывал меня таинственный Sam. Но алкоголь уже подействовал, и весь мир вокруг был подернут легкой дымкой, смягчавшей звуки, цвета и чувства. «Что на меня нашло? — думал я. — Она же взрослая женщина, и, конечно, у нее есть прошлое. А у кого его нет? Надо рассказать ей, надо покончить с этим».

Вернувшись на корму, я заметил, что джина в бутылках осталось совсем мало и Гречко сильно развезло. Речь профессора замедлилась и стала менее связной, а взгляд с трудом фокусировался на окружающих предметах. Однако Гречко не сдавался.

— Вечная мерзлота тает, — втолковывал он Эдди. — Огромные пространства превращаются в болота! Целые города проваливаются… — Гречко помахал пальцем перед носом у Пасторы. — Проваливаются в тартарары!

— Что же делать? — спрашивал его Эдди, тоже уже изрядно пьяный. — И можно ли вообще с этим что-то сделать?

Профессор посмотрел на Пастору осоловевшим взглядом:

— Вас интересует, можно ли что-то сделать? Я вам отвечу! Можно. Технологии достигли такого уровня, что человек способен влиять на климат и даже изменять его. Да! Я уверен, мы способны не только остановить глобальное потепление, но и повернуть его вспять!

— Каким же это образом?

Гречко открыл уже было рот, чтобы ответить, но в последнюю секунду передумал и вместо этого приложил палец к губам:

— Это секрет, мистер Эдди! Пока это секрет. Но знайте… — И вдруг он дребезжащим голосом запел по-русски какую-то незнакомую мне песню: — «Нам нет преград ни в море, ни на суше, нам не страшны ни льды, ни облака»[3], — выводил он, страшно фальшивя.

Эдди от души расхохотался.

— Что он поет? — спросил я.

— Это такая песня, еще советская, — пояснил Пастора. — Очень-очень старая. Я сам не все понимаю! Но смысл такой: для нас нет препятствий, мы способны все превозмочь и победим! Это очень по-русски!

— Понятно.

Гречко перестал петь, закашлялся, а потом произнес что-то совсем непонятное:

— Течет вода Кубань-реки, куда велят большевики.

— Я не понимаю, — сказал я.

— Я тоже, — кивнул Эдди, — но за это все равно нужно выпить!

Он разлил остатки джина и пододвинул ко мне стакан. Другой он хотел протянуть Гречко, но обнаружил, что тот уже спит, откинувшись на спинку дивана и слегка приоткрыв рот.