Профессор Гречко объявился через две недели. Было утро, я только закончил завтракать и собирался убрать грязные тарелки в посудомоечную машину, когда в дверь позвонили. От неожиданности я вздрогнул и уронил на пол вилку. Чертова железяка громко звякнула, стукнувшись о плитку пола, и улетела куда-то под мойку.

— Твою ж мать! — выругался я и пошел открывать.

За дверью стоял мужчина лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Выглядел он престранно. Одет незнакомец был по-походному — в брезентовые брюки, плотную куртку цвета хаки и коричневые трекинговые ботинки. На широком ремне висел увесистый кожаный подсумок и нож в ножнах, а на груди почему-то болтался бинокль. На голове у мужчины красовался пробковый шлем — в таких на гравюрах XIX века изображали британских колонизаторов в Индии или Африке. Вся одежда и даже шлем были сильно испачканы, словно их хозяин только что вернулся из похода по бездорожью, причем значительную часть пути ему пришлось проделать ползком. Лицо у моего гостя было круглое и немного одутловатое, подбородок и щеки покрывала неопрятная трехдневная щетина с изрядной долей седины. На крупном утином носу сидели большие прямоугольные очки в старомодной роговой оправе, сквозь которые на меня удивленно таращились большие серые глаза. Я не мог бы назвать лицо моего гостя привлекательным, но была в нем какая-то трогательная детскость, отчего хотелось взять этого взрослого мужчину за руку и перевести через улицу.

На земле рядом с мужчиной стоял новенький желтый чемодан на колесиках, совершенно не вязавшийся с внешним видом хозяина.

— Хеллоу! — громко сказал незнакомец с чудовищным акцентом и зачем-то помахал мне рукой. — Могу ли я видеть мистера Винавера?

— Доброе утро! — ответил я, внимательно оглядев мужчину с ног до головы. — Чем могу вам помочь?

Все вроде бы говорило о том, что передо мной какой-то заблудившийся турист. Но, господи, где же он так перемазался?

— Я профессор Гречко! — радостно сообщил незнакомец и для пущей убедительности ткнул себя пальцем в грудь.

— Профессор? — изумился я. — Когда вы приехали?

— О, давно! — так же радостно заявил он. — Я здесь уже… — Он сделал паузу, словно подсчитывая что-то в уме. — Я здесь уже пять дней, — твердо заявил профессор и показал мне растопыренную пятерню.

— Господи, пять дней?! Где вы жили все это время? — спросил я, глядя на испачканные в земле колени моего гостя.

— Там, — сказал Гречко, неопределенно махнув куда-то в сторону. — На горе.

Картина стала понемногу проясняться. Как и говорил Вайс, по прибытии на остров наш гость сразу отправился на Мауна-Браво, где, судя по его внешнему виду, напряженно работал. А теперь его прислали ко мне отдохнуть. Но черт возьми, могли бы и предупредить!

— Как вы сюда попали? — поинтересовался я.

На лице Гречко отразилось недоумение.

— Простите, не понимаю, — произнес он, глядя на меня своими близорукими глазами.

— Я имею в виду, как вы меня нашли?

— А-а-а… Меня привезли. На машине.

Я огляделся по сторонам, но не обнаружил никаких следов сопровождавших профессора людей. Выяснение дальнейших подробностей не имело особого смысла, надо было брать мистера Гречко под крыло. Я быстро сбежал по ступенькам крыльца и взялся за ручку профессорского чемодана. Он оказался чертовски тяжелым.

— Добро пожаловать, мистер Гречко! — сказал я и двинулся к входной двери.

Профессор последовал за мной.

Первый шок, вызванный его неожиданным появлением под дверью, прошел. В конце концов, ничего особенного от меня не требовалось: поселить человека в гостиницу и несколько дней водить его по кабакам.

Я оставил чемодан у входа, сгреб лежавшие на кухонном столе счета и прочие бумаги и сунул их в ящик рядом с плитой. Гречко в это время стоял возле двери и с любопытством осматривал кухню.

— Проходите, профессор, проходите! — подбодрил я его.

Гречко сделал несколько осторожных шагов, снял шлем и снова остановился. Высокий и нескладный, он был похож на просителя, явившегося подать жалобу в департамент и не знавшего, как приступить к делу. Я пришел ему на помощь.

— Давайте ваш шлем, мистер Гречко, — сказал я и забрал у него странный головной убор.

Положив шлем в стенной шкаф, я обернулся к гостю:

— Вы завтракали?

— Если честно, нет.

— Тогда давайте сделаем так: вы сейчас примете душ и переоденетесь, а я тем временем приготовлю что-нибудь перекусить. Идет?

Гречко развел руками, показывая всем своим видом готовность сотрудничать.

— Что вы предпочитаете есть на завтрак? — спросил я.

Мой гость на секунду задумался.

— Вы знаете, я всю жизнь ем по утрам кашу.

— Кашу?

— Да, меня так приучили с детства — на завтрак есть кашу, манную или овсяную, на молоке, с маслом, — радостно сообщил мне профессор.

— У меня есть овсянка.

— Отлично! — замахал руками Гречко. — Пусть будет овсянка!

После того как меню завтрака было утверждено, я повел профессора наверх мыться. Отчего-то я испытывал к этому незнакомому человеку симпатию — как будто он был моим дальним родственником, которого я не видел сто лет.

Я проводил Гречко наверх в ванную комнату.

— Тут есть все необходимое. Полотенца, гель для душа — в общем, разберетесь. Грязную одежду просто бросьте на пол, я отдам ее в стирку. Только не забудьте проверить карманы, чтобы не оставить там что-нибудь ценное. Когда будете готовы, спускайтесь, будем завтракать.

— Спасибо! Большое вам спасибо! — стал благодарить меня Гречко с излишней, как мне показалось, сердечностью.

Оставив профессора, я спустился и первым делом позвонил в «Ритц Карлтон Барбадосса» — если уж принимать гостя, то по высшему разряду! Тем более что Вайс велел денег не жалеть.

Затем я достал из кухонного шкафа ингредиенты, необходимые для приготовления завтрака: овсяные хлопья, сахар, соль, масло. Молока в пакете оставалось не очень много, но на одну порцию должно было хватить.

Я сотни раз видел, как мама готовила кашу. Сначала она наливала молоко в специальную мерную чашку. Потом готовила в кастрюльке сухую смесь: три столовые ложки хлопьев, ложка сахарного песка, щепотка соли. Потом заливала эту смесь холодным молоком, ставила кастрюльку на небольшой огонь и пять минут варила, помешивая, до загустения. Мне почему-то страшно нравилось смотреть, как мама стоит у плиты, слегка покачиваясь. В этом медленном ритмичном движении было что-то гипнотическое, успокаивающее.

Минут через десять наверху хлопнула дверь, и профессор Гречко появился на площадке второго этажа. Перепачканные в грязи брезентовые брюки и трекинговые ботинки он сменил на чистый, хотя и сильно мятый коричневый костюм, рубашку в мелкую синюю клетку и красный галстук с рисунком, который я не мог издалека как следует рассмотреть. Костюм был старомодный и как будто зимний — из плотной ткани, совершенно не подходивший для тропической Барбадоссы, овеваемой теплыми морскими ветрами. К тому же он был явно велик хозяину — рукава пиджака наползали на костяшки пальцев, не оставляя манжетам рубашки никаких шансов увидеть свет, а брюки собрались гармошкой над тупоносыми черными ботинками, почему-то напомнившими мне мультики о морячке Попае. Я представил, насколько нелепо этот человек будет выглядеть в лобби «Ритц Карлтона». «Надо будет отвезти его в „Хэммондс“ или „Вагабонд“ и одеть поприличнее, — подумал я. — Надеюсь, он не считает себя иконой стиля и не обидится».

— Как дела профессор? — поинтересовался я.

— Отлично, мистер Винавер! — ответил Гречко с довольным видом. Он оперся руками на перила лестницы и обвел взглядом лежавшую внизу кухню-столовую: — У вас очень уютный дом, мистер Винавер!

— Благодарю вас, — кивнул я в ответ. — Спускайтесь!

Гречко спустился и стал осторожно расхаживать по кухне, заложив руки за спину. Время от времени он останавливался и, слегка подавшись вперед, рассматривал что-нибудь на стене. Теперь он напоминал мне посетителя музея.

— Мне очень нравится эта идея соединить кухню и столовую, — продолжал Гречко. — Большое открытое пространство!

— Да, у нас такая планировка довольно популярна, — кивнул я.

— Жаль, что нам в свое время не приходило это в голову. Знаете, мистер Винавер, ваш дом чем-то напомнил мне дачу моего отца. Вы знаете, что такое дача?

— Кажется, так в России называют загородные дома. Я читал об этом у кого-то из русских писателей.

— Верно. Мой отец был известным ученым-физиком в Советском Союзе. Он работал над очень важным государственным заданием. Правительство предоставило ему дачу под Москвой, и обычно все лето я проводил там. Конечно, наш дом был не таким комфортабельным, как ваш, но я любил его. Там были такие маленькие комнатки, множество закутков и закоулков, где мне нравилось прятаться. Но теперь я думаю, что, если бы отец снес несколько стен и сделал бы открытое пространство, было бы лучше. Дом стал бы просторнее. Особенно первый этаж. Там была такая веранда с большими окнами, много света. Если бы ее соединили со столовой, получилось бы замечательно. А то, когда наша семья — а у нас было много родственников — собиралась за столом, было не повернуться.

— Отчего же ваш отец так не сделал?

— Ах, ему было не до того! — махнул рукой Гречко. — Он был очень занят, круглые сутки пропадал на работе. Впрочем, вам, наверное, неинтересно.

В этом профессор ошибался. Мне было интересно, и я о многом хотел бы спросить своего гостя. После того как Бруно Вайс раскрыл тайну моего происхождения, я часто думал о том, как могла бы сложиться моя жизнь, окажись я в России. Я читал об усыновленных детях, которые, узнав, что они не родные, отправлялись на поиски биологических родителей. Должен признаться, что мотивы их были мне не до конца понятны. Я считал, что родители — это те, кто воспитал и вырастил, а не те, кто зачал. Что даст ребенку встреча с людьми, с которыми у него нет ничего общего, кроме генов? Но теперь, оказавшись в похожей ситуации, я начал лучше понимать подкидышей. Каким человеком ты мог бы быть, если бы обстоятельства сложились по-другому? Больше сорока лет я считал себя стопроцентным американцем, и тут вдруг выяснилось, что я наполовину русский. Разумеется, изменить прошлое невозможно. Никуда нельзя было деть жизнь в Нью-Йорке, а потом — в Западной Виргинии, школу, учебу в колледже, английский язык, отношения с людьми, которых я знал, — одним словом, все то, что и сделало меня тем, кто я есть. Но если бы в 1993 году матери каким-то образом удалось вывезти меня из Штатов в Россию, я определенно был бы другим человеком. Я не знал каким, но мысль эта очень меня занимала. Я заметил, что после памятного разговора с Вайсом стал внимательно читать новости из России. Но в газетах и в интернете писали, как правило, о большой политике — о санкциях, ценах на нефть, курсе рубля — и мало сообщали о жизни обычных людей, а это интересовало меня больше всего. И поговорить мне было не с кем, среди моих знакомых не нашлось бы тех, кто видел Москву или Петербург своими глазами. И вот теперь у меня на кухне сидел человек, который, как я полагал, мог бы многое рассказать о жизни в стране, где жила моя мать и где мог бы жить я.

— Откуда вы, мистер Гречко? — спросил я.

— Вы хотите знать, где я родился? — уточнил гость. — Или где я живу?

— Мне было бы интересно узнать и то и другое, — улыбнулся я.

— Мы — я имею в виду свою семью — южане, — медленно проговорил профессор. — Я родился в Ростове, это такой город на юге России.

— Я слышал.

— Но там я жил недолго. Мой отец, я уже говорил, был физиком, его пригласили работать в Москву. И большую часть своей жизни я провел там. — Он снова замолчал.

— Ваши родители живы, мистер Гречко? — спросил я.

— Нет, к сожалению, — помрачнел профессор, — они умерли и уже довольно давно, хотя были не такими уж старыми — отцу не исполнилось и семидесяти.

— Мне очень жаль! Но, к сожалению, в этом возрасте у людей как раз и начинаются проблемы со здоровьем.

Гречко на мгновение застыл.

— Нет, мне кажется, тут дело было не в здоровье, — сказал он.

— А в чем же?

— Он умер, потому что жизнь утратила для него смысл.

— Но почему?

— Я говорил вам, что мой отец был физиком. Он работал в «ящике».

— Простите?

Гречко не очень хорошо говорил по-английски, иногда, если ему не хватало вокабуляра, он вставлял в свою речь отдельные русские слова и даже целые фразы. Я, разумеется, их не понимал.

— В Советском Союзе были такие загадочные — нет, как это по-английски? — секретные научные институты! Их называли «ящиками», потому что официальные названия скрывали. Вместо этого у них были номера, как на почтовых ящиках. Понимаете?

— Кажется, да. Ваш отец работал на правительство?

— Мы так не говорили — «работать на правительство». Мой отец и люди его поколения работали для своей страны! Они, как тогда писали в советских газетах, «ковали ядерный щит Родины»!

— Ах, он работал на военно-промышленный комплекс!

Гречко рассмеялся:

— Нет, военно-промышленный комплекс был у США, нашего предполагаемого противника! Это выражение имело, так сказать, негативный смысл! Наши ученые укрепляли оборону страны!

— Ваш отец был членом коммунистической партии?

— Да. Тогда все были членами партии! Но многие, особенно в научной среде, уже не верили в коммунистическую идею.

— Во что же они верили?

— В свою страну. Они считали, что Советский Союз должен был быть сильным, чтобы оставаться великой державой. И когда он распался, люди почувствовали себя… — Гречко запнулся.

— Разочарованными, — подсказал я.

— Нет! Хуже! Гораздо хуже! — горячо заговорил профессор. — Они почувствовали себя преданными! Их лишили будущего! Но не только. Обесценивалась и вся их предшествующая жизнь! Получалось, что все, что они делали, было напрасно! Вы понимаете?

— Думаю, что да, — сказал я. — С таким действительно трудно смириться. И вы думаете, что это ускорило уход вашего отца?

— Я в этом почти не сомневаюсь! Он был бодрым, оптимистичным человеком. Полным энергии. А в последние годы как будто потух. Словно внутри у него выключили свет! — Гречко поднял руку и громко щелкнул пальцами: — Вот так!

Я вспомнил своего отца. Выражение растерянности, застывшее у него в глазах. Быть может, он чувствовал что-то похожее?

— А ваша мать? — осторожно спросил я. — Она тоже была подавлена политическими событиями?

— Нет, с мамой была немного другая история, — задумчиво произнес Гречко. — Она очень любила отца и всю свою жизнь посвятила ему и семье. Смерть папы подкосила ее.

— Получается, что ее жизнь тоже утратила смысл?

— Да! — энергично закивал Гречко. — Но только смысл ее жизни заключался в отце — в смысле, в муже!

— Мне очень жаль! Простите, что заставил вас говорить о печальных вещах.

— Нет-нет, все в порядке! — замахал на меня руками профессор. — Не извиняйтесь, мистер Винавер! Скажу вам откровенно: я интроверт! А мы, интроверты, как известно, не мастера светских разговоров! Если уж начинаем говорить, нам подавай серьезные темы!

Я снова испытал прилив симпатии к профессору. «Он такой же, как я!» — подумалось мне. Странное дело, мне даже чудилось, что еще немного, вот еще чуть-чуть, и я начну понимать русские слова и фразы, которые Гречко время от времени вставлял в свою речь.

— Если я правильно понимаю, вы пошли по стопам своего отца, — сменил я тему разговора, — и тоже занялись наукой?

— Да-да! — с готовностью подтвердил Гречко. — Для меня это было очень важно! Знаете, мистер Винавер, в девяностые многие ученые ушли из науки в бизнес и еще бог знает куда. Я их не осуждаю, это было трудное время! Но я всегда знал, что все вернется! Что рано или поздно Россия возродится и снова займет подобающее место в мире, и тогда ей понадобятся все те знания, которые были накоплены в советское время, научная школа… Вы понимаете?

— Мне кажется, что да. Это стало бы возвращением смысла?

— Да! И не только для меня! Это, как бы сказать, задним числом оправдало бы жизнь отца! Мы должны вновь сделать Россию великой, понимаете? Тогда усилия предшествующих поколений не будут выглядеть бессмысленными.

Я на секунду перестал помешивать кашу.

— Понимаю. Но могу ли я поделиться с вами сомнением?

— Пожалуйста!

— Можно ли считать новым смыслом возврат к старому смыслу?

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил Гречко.

— Я не специалист, но кое-что читал про Советский Союз. Люди там жили не очень хорошо: у них не было достаточно еды, они не могли говорить или читать что хотели, не могли путешествовать. И люди были недовольны, они хотели другой жизни.

Глаза Гречко сузились.

— Советский Союз распался из-за предательства части руководства коммунистической партии, — сказал он твердо. — А мы сегодня исправляем допущенные ошибки! Если отбросить все ошибочное, что было в советское время, и все чуждое, что было навязано нам в девяностые годы, мы сможем вернуться на верную историческую дорогу!

Если честно, я понял не все из того, что сказал Гречко. Но убежденность, с какой профессор произнес свою короткую речь, говорила о том, что он поделился со мной тем, что искренне считал правильным.

Я снял кастрюльку с плиты и переложил кашу в миску. Потом взял багет, отрезал кусок длиной дюймов десять и соорудил сэндвич с ветчиной и сыром.

— Прошу, профессор! — сказал я.

Гречко придвинулся поближе к столу.

— Выглядит прекрасно! — заметил он.

— Надеюсь, что и на вкус это будет приемлемо.

— Не сомневаюсь! А вы разве не будете есть?

— Я уже позавтракал. Как раз перед вашим появлением. Если бы я знал, что вы приедете…

— Извините! Мне жаль, что так получилось! Но я здесь, видите ли, фигура не вполне самостоятельная. Вынужден подчиняться чужому расписанию.

— Ничего страшного!

Я сел напротив Гречко и стал наблюдать, как он осторожно берет ложкой кашу, дует на нее и лишь затем отправляет в рот.

— М-м-м, прекрасно! — Гречко с уважением посмотрел на меня. — Очень вкусно! Вы хороший повар, мистер Винавер!

— Что вы! Я умею готовить всего несколько простейших блюд — кашу, омлет, пасту болоньезе. Могу еще пожарить стейк.

— Это называется специализацией, мистер Винавер! — важно заявил Гречко, потрясая ложкой в воздухе. — Уметь немногое, но делать это хорошо. Все мы в каком-то отношении узкие специалисты. Время универсализма безвозвратно ушло!

— Тут я, пожалуй, не стану с вами спорить.

Вдруг Гречко заговорщически подмигнул мне и, слегка понизив голос, проговорил:

— У вас есть что-нибудь выпить, мистер Винавер?

Я был немного удивлен таким поворотом дела, но тут же вспомнил, что мне говорил про Гречко Вайс.

— Думаю, у меня осталось немного коньяка, — пробормотал я.

— Давайте выпьем! — предложил мой гость.

Я покосился на часы, они показывали несколько минут двенадцатого.

— Благодарю, профессор, но мне еще сегодня предстоит сесть за руль. Но для вас — конечно.

Я встал и достал из бара початую бутылку «Хеннесси». Потом взял из шкафа фужер и налил в него коньяка на два пальца. Профессор с удовольствием вдохнул аромат и громко сказал по-русски:

— Со свиданьицем!

— Что вы сказали, профессор? — поинтересовался я.

— Я пью за нашу встречу, — объяснил Гречко и сделал большой глоток.

Выпив, профессор пришел в благодушное настроение и принялся рассуждать о достоинствах и недостатках разных крепких алкогольных напитков. Так я узнал, что он не разделяет увлечения части русского общества виски.

— Никогда не понимал, что люди находят в этом вашем виски, — говорил Гречко, размахивая руками. — Нет, я не хочу никого обидеть, вы, англосаксы, конечно, имеете право, это ваш национальный напиток. Но наши-то мужики русские куда, а? Эх, обезьянничанье это все, подражание Западу! А так, если разобраться, самогон самогоном этот ваш виски. — Профессор начал хихикать и подмигивать мне. И я понял, что пора заканчивать завтрак, а то Гречко заснет прямо у меня на кухне.

Пока мы сидели за столом, я получше рассмотрел профессорский костюм и галстук, расшитый маленькими серебряными девушками, и укрепился во мнении, что выглядит он крайне сомнительно. Предъявлять Гречко в таком виде островному сообществу было нельзя.

— У меня есть к вам предложение, профессор, — сказал я, когда Гречко вылил в себя последние капли «Хеннесси».

— Какое предложение? — Профессор попытался сконцентрироваться на том, что я говорил, но это, видимо, уже давалось ему с некоторым трудом.

— Я хочу, чтобы мы с вами сейчас поехали кое-куда.

— Куда?

Затуманенный алкоголем мозг Гречко, очевидно, был способен ухватить только последнее сказанное мною слово, и профессор цеплялся за него, как утопающий за брошенную веревку.

— Я хочу отвезти вас в магазин одежды.

Гречко потребовалось несколько секунд, чтобы переварить мое предложение.

— Зачем? — спросил он, не сводя с меня мутного взгляда. — У меня есть одежда.

— Разумеется, но мы могли бы немного обновить ваш гардероб.

Гречко уставился на свои брюки.

— Вам что, не нравится мой костюм? — неуверенно спросил он.

— Ну что вы! Прекрасный костюм! — соврал я. — Но, кажется, он немного помялся, надо отдать его почистить и погладить, а это займет некоторое время. К тому же вечером мы пойдем в ночной клуб смотреть шоу.

Гречко приободрился.

— Так значит, вы считаете, мне нужно переодеться? — переспросил он.

— Определенно. В здешних клубах и ресторанах довольно строгий дресс-код, — соврал я.

На самом деле никакого особого дресс-кода в раздолбайском Сент-Джорджесе не было, но перспектива ходить по улицам вместе с этим субъектом в дедушкином костюме меня совсем не радовала.

— Едемте! — воскликнул Гречко и решительно встал со стула, но тут же тяжело плюхнулся обратно. — У меня нет денег, — сообщил он потухшим голосом. — Вы не представляете, мистер Винавер, какие они жлобы! Какие нищенские суточные платят!

Я не стал уточнять, кто эти «они», и поспешил успокоить расстроенного Гречко.

— Не волнуйтесь, профессор, за все заплатит фирма.

— Фирма никогда ни за что не платит, — мрачно заявил Гречко, — она только пугает людей.

Мне показалось, что мы с ним говорим о каких-то разных фирмах, но я не стал уточнять.

— Я, я за все заплачу. — Для пущей убедительности я вынул из кармана портмоне и помахал им перед носом у профессора. — Сделаем так: сначала заедем в магазин, купим вещи, а потом я отвезу вас в гостиницу, и вы немного отдохнете с дороги. Как вам такой план?

При виде портмоне Гречко сразу приободрился.

— Отличный план! — заявил он.

— Тогда вперед! Вы готовы, профессор?

— Готов к труду и обороне! — сказал он. Это прозвучало как какой-то скаутский девиз.