Если вам приснился сон, в котором умирает единорог или его убивает человек или зверь, то это говорит о скором несчастье, что может посетить вас, ваших близких или просто знакомых. Не пытайтесь вмешаться в это во сне, постарайтесь что-то сделать наяву.
Единорога вывели из леса поздним вечером. Деревенская дурочка, сидя под деревом, давно подманила его к себе и накинула на него уздечку, что дали ей городские.
Но вместо того чтобы идти к дороге, она несколько часов сидела всё там же, ощущая тяжёлую голову на своих коленях. Она забыла и про обещанные конфеты, и про серёжки в картонной коробочке, что ждали её у дороги. И только когда стемнело, повела его за собой, сжимая уздечку в грязной руке.
Потом рука сжимала уже горсть конфет, а потом пальцы разжались – потому что один из городских, отступив на шаг, чтобы не запачкаться, аккуратно выстрелил ей в затылок.
Дурочка лежала, глядя открытыми глазами в жухлую октябрьскую траву, а единорога уже заводили в фургон.
Он шёл смирно и вдруг застонал-запел, будто человек.
Но уже хлопнула дверь, фыркнул дизель, и фура стала выбираться с просёлка на широкую трассу.
Знахарь проснулся и резко поднялся на кровати. В доме стояла тишина. Ни ходики, ни холодильник не подавали признаков жизни. А к утробному рычанию старинного холодильника он привык, что-то в этом холодильнике было от домашнего зверя с сосиской внутри. Но то, что остановились ещё и часы, было совсем неприятно. Знахарь, мелко ступая по доскам пола, подошёл к окну. Сосны спокойно и недвижно чернели на фоне светлеющего неба, стена монастыря, как обычно, угадывалась в темноте – но что-то случилось в мире, стронулось с места, нарушилось равновесие.
И Знахарь, нашарив обрезанные валенки под кроватью, обулся и вышел, кутаясь в ватник. Он переступил порог – как грань между ночью и поздним октябрьским утром. Знахарь спускался из скита по узкой тропинке и чувствовал приближение гостей.
По дороге из города спешил нежданный гость. И это был друг, старый друг, но визит не был радостен – друга позвало в дорогу точно то же мрачное предчувствие, что разбудило и его, Знахаря.
Где-то по трассе нёсся лимузин – до него было ещё несколько километров, но Знахарь чувствовал, как машина летит, как она сворачивает с окружной трассы на окружную дорогу, так называемую бетонку, вот она едет медленнее… Сам он шёл по тропинке к дороге, навстречу гостям.
Длинная машина скоро появилась из-за поворота, и фары ударили Знахарю в глаза.
Секретарь выбежал из машины и открыл дверь.
Знахарь согнулся и залез внутрь. Там пахло пряным и восточным, в канделябрах на стенках метнулось пламя настоящих свечей.
– Ты не оставляешь своих привычек, chе́ri. Но я бы подпустил ещё ладана. – Сейчас Знахарь в своём ватнике был похож на отца Сергия, беседующего с французскими путешественниками.
Старичок напротив расхохотался.
Они знали друг друга давно и сейчас сошлись, не сговариваясь, потому что оба почувствовали беду. Что-то разладилось в мире, случилась какая-то неприятность, но вот что именно произошло – непонятно. Кто-то нарушил хрупкое равновесие, совершив неизвестное действие, какой-то проступок, и вот теперь началось смещение событий. Так медленно начинает разрушаться карточный домик, если вдруг на один из его этажей села бабочка.
– Нам с тобой надо понять «где», – говорил Старый Князь в расшитом камзоле. – «Где» – это даже важнее, чем «что».
Секретарь долго звенел чем-то в ящике между сиденьями и наконец подал хозяину гигантский бокал.
Знахарь отмахнулся от такого же, шелестя картой.
Карта была непростой – на ней вспыхивали и гасли точки, она набухала влагой, сама собой высыхала, трепеща в руках стариков, жила своей особенной жизнью. Два старика склонились над картой, бормоча что-то и посмеиваясь.
Секретарь с тревогой вслушивался в этот смех. Он много лет назад научился различать все оттенки голоса своего хозяина и видел, что этот смех скрывает не озабоченность – он скрывает панику.
Лимузин мчался в утреннем тумане, неумолимо, как захваченный самолёт к цели, приближаясь к высоким башням на окраине города.
Потом машина нырнула в нескончаемый тоннель, совершенно пустой в это воскресное утро.
Ещё с дороги Знахарь позвонил внуку. Тот служил пожарным и только что сменился с дежурства. В этот момент он уже ехал домой и, мгновенно поменяв маршрут, повернул к центру и принялся крутиться в петлях развязок. Дорогу он знал хорошо – и даже прожил пару недель в огромной квартире Старого Князя с видом на храм Христа Спасителя. Но это было при таких странных обстоятельствах, что старший лейтенант пожарной службы, поёжившись, отогнал воспоминания.
Старший лейтенант вёл машину уверенно и быстро, обгоняя редкие автомобили на Третьем кольце. Он свернул на набережные, промчался к Кремлю и, сбросив скорость, углубился в переулки. Только остановившись перед огромным новым домом, он почувствовал, как устал на дежурстве. А дежурство было нестрашным, но суетливым – они два раза тушили помойки, а потом он чуть не подрался на пустыре с подростками, которые взрывали там запрещённую к использованию пиротехнику. Помойки были потушены, петарды отобраны, и он даже разжился бесплатной гигантской морковкой с лотка вызвавшего их восточного человека.
«Ладно-ладно, – подумал старший лейтенант. – Просто так меня бы не позвали».
Когда он вошёл в квартиру, казалось, на него не обратили внимания. Только Знахарь помахал рукой и снова уткнулся в бумаги на столе.
Пожарный знал почти всех – но почти никого по именам. Тут были Лодочник, Трубочист, Секретарь… Секретаря так и звали – Секретарь. Ещё вот этот низенький был Бурмастер или Бурмейстер – потом надо вспомнить.
Старший лейтенант углубился в дебри квартиры и нашёл ванную с душем. Несколько раз поменяв температуру воды, он отогнал сон и вернулся в гостиную.
Мельтешил проекционный экран, менялись картинки и схемы – что-то происходило в Москве и её окрестностях, но что это было – собравшиеся за столом так и не поняли.
Старший лейтенант тихо вышел в гостевую комнату и мгновенно заснул быстрым, как полёт ночной птицы, сном.
Дедушка и внучек поехали обратно в скит. Знахарь объяснял внуку:
– Понимаешь, это такая вещь, что движется. Причём сейчас в этом ничего страшного, но неприятности начнутся в тот момент, когда она придёт в негодность. А вот что это за «негодность» – понимай как хочешь. Ясновидящие не видят, медиумы пока молчат.
– Амулеты равновесия? – спросил старший лейтенант, не отрывая глаз от дороги. – Драгоценность… Нет, драгоценность не годится. Картина? Может, украли ребёнка?
– Может, и ребёнка, – согласился старик. – Я сам склоняюсь к этому. Ребёнка… Правда, тут тоже не всё сходится – но медиумы уже ищут всех пропавших детей, хотя что-то мне подсказывает: они просто спасут дюжину мальчиков и девочек от педофилов.
Когда они подъехали к монастырю, уже вечерело. Мимо них, как коров в стойла, гнали вон экскурсантов. Туристические автобусы рычали на стоянке, кутаясь чёрным дизельным дымом.
Старик с внуком пошли центральной дорогой, мимо пушек на бетонных ложах и пустеющих сувенирных рядов.
Навстречу им шла группа – разморённая и усталая, шаркая туфлями и старушечьими тапочками.
Женщина-экскурсовод, выпасая группу, казалось, даже поддавала отставшим длинной палкой с флажком. Старик с внуком остановились у пушек, чтобы пропустить туристов.
– Нет, не ребёнок, – повторил Знахарь.
– Что это может быть? – спросил себя старший лейтенант.
– Это единорог, – сказала женщина.
Старший лейтенант не сразу поверил и вскрикнул:
– Что?..
– Тут вы видите единорога, старинное русское гладкоствольное орудие. Эти единороги-гаубицы сопровождали пехоту в бою, существовали до середины девятнадцатого века, вплоть до появления нарезных орудий. – И она, уже стоя лицом к группе, ткнула палочкой в чугунный ствол.
Старший лейтенант охнул.
Женщина скользнула по нему недоумённым взглядом и повела группу дальше.
– Мы всё понимаем, да? – сказал ему Знахарь.
Успешный человек Миканов работал в банке, – вернее, банк работал на него. Миканов был успешен, и банк был успешен. Миканов был из тех людей, что не торопят события и не стремятся к публичности. Он старательно избегал телекамер и не давал интервью прессе. Беззвучно и молчаливо, как рыба, плыл он в море финансовых течений. Всё удалось. Всё получилось – риски были минимизированы, а активы верифицированы.
Но мужская сила оставляла его – и это была беда.
Как-то он даже записался к оккультистам – это не походило на присягу. Это не было похоже на вступление в партию. Это была именно запись – как запись на приём к врачу. Он не верил в кровь девственниц и в прочее безумие – нет, конечно, он оплатил бы всё, но рационализм побеждал. Если бы чёрная месса помогла, он оплатил бы её – но достоверность результатов никем не была подтверждена. Итак, он записался, желая победить свой обидный недуг, и даже поехал на шабаш.
Но он опоздал.
Ничего не вышло, шабаш разогнали, оккультистов со скандалом похватали, и с неменьшим скандалом выпустили, и он благодарил Бога или Его противоположность, что заблудился и не доехал до этого мероприятия на Царицынских холмах.
Время шло, и он стал избегать женщин. Семьи у него никогда не было, а теперь и не предвиделось.
Миканов второй год работал напрямую с одним восточным (или южным) человеком. Хан Могита был, кажется, перс (это «кажется» бесило Миканова чрезвычайно). Он пытался узнать точно, и два источника в министерстве сообщили ему диаметрально противоположные сведения. Согласно одному информатору, перс имел русскую фамилию и никак не был связан со странами Юга; согласно другому, он был пакистанец, и, по документам пограничной стражи, он вообще не приезжал в Россию. Миканов постоянно натыкался на странные заведения, что принадлежали русскому персу-пакистанцу, – от гигантского яхтенного клуба до крохотного антикварного магазинчика, которым управляли совсем другие люди.
В этот магазинчик-то он и отправился сегодня.
Звякнул колокольчик.
В такт колокольчику попугай на насесте харкнул, дёрнул головой и хрипло пропел что-то на те же три такта.
Для того чтобы поклониться гостю, карлик-продавец подпрыгнул из-за прилавка.
Они были уже знакомы, и Миканов сразу бросил, как монету на стол, короткое слово «что?».
– Появилось. – И карлик поманил его ближе.
Он долго шептал Миканову что-то в ухо. Миканов не сразу поверил, и это недоверие карлик истолковал по-своему. Он сказал громче и настойчивее:
– В другом месте, между прочим, вам легко могут всучить рог нарвала. Так это случилось с Иваном Грозным. – И тут же, испугавшись, карлик снова перешёл на шёпот.
– Нет, финансовые вопросы мы обсудим потом, – ответил Миканов на неслышные слова карлика.
– Ну да, – сказал он потом. – Ну да. Пару дней. Что же нет? Это приемлемый срок.
Бурмастер проверял всех единорогов, что обитали под Москвой. Единственный московский, что жил у пруда в Лосином Острове, был не в счёт. Он был на виду, и вместо смотрителя за ним наблюдал учёный совет Академии. Украсть его было невозможно.
Единорог из Рузы был на месте, шотландский единорог, который жил на реке Нерская близ станции Куровская, и сейчас был у него на мониторе, стоял на песчаном обрыве и задумчиво глядел на реку.
Клязьминский единорог тоже был на месте.
Смотритель солнечногорского единорога русской породы не отвечал, но спутник, повинуясь приказу Бурмастера, уже повернулся нужным образом и выцепил фигуру этого единорога, мирно пасущегося в лесу на берегу Сенежа.
– Ничего не понимаю. – Бурмастер снова прошёлся по списку.
В это время Старый Князь вызвал к себе фармацевтов. Пришло три старика-волхва, которые ещё в прежние времена, до запрета, толкли рога в ступе, настаивали порошок на мёртвой воде и торговали гомеопатическими таблетками. Они клялись, что подделок – море, но запрет соблюдается строго и на подпольном рынке Москвы ни копыта настоящего единорога, ни его рог продать невозможно.
Князь им верил, да верил не до конца – он помнил, как совершенно случайный, левый человек украл из музея в Коньково яйцо птицы Рух и, не извлекая никакой магической пользы, просто изжарил гигантскую яичницу. Яичница была съедена на юбилее одного богатого человека. Незадачливый воришка и богач с сотрапезниками были превращены в бронзовых клоунов и прихотливо расставлены на Цветном бульваре, но яйца было уже не вернуть.
К волхвам-фармацевтам обращались несчётное количество раз за рогом, но всё это были люди несерьёзные, хоть и небедные.
Но вдруг один из них вспомнил сумасшедшего банкира, что долго пользовался таблетками ясноумия и вдруг отказался от очередной партии.
– Знаете, Князь, он сказал, что ему теперь это будет не нужно, – сказал фармацевт. – С таблеток ясноумия невозможно слезть – как с героина. Особенно если пользоваться ими несколько лет. Нет, случаи были, но это произошло всего два раза, и не в этом веке. Нужно иметь феноменальную волю, а на что человеку с феноменальной волей таблетки ясноумия?
– И то верно. – И Князь на всякий случай запомнил фамилию этого человека.
Банкир как банкир. Он видел их много, но сделал особое наблюдение: больше всего успешные люди не любили рисковать. Да, они были способны на риск, но никогда не шли ва-банк и уж совсем точно не позволяли себе предаться настоящей страсти.
Но всё равно пусть его проверят.
Пожарное дело – это искусство соединения воды и огня, твердил про себя старший лейтенант. В своей жизни он, правда, не раз тушил огонь землёй (то есть и самой землёй, и специальными минеральными порошками), воздухом (ударной волной от направленных взрывов) и самим огнём – то есть всеми стихиями попеременно, а то и сразу.
Сейчас ему передалось беспокойство деда – баланс стихий разладился, и угроза единорогу означала угрозу не только огню и воздуху, но и воде с землёй.
Старший лейтенант ощущал себя как человек перед запертыми воротами огромного завода, в одном из цехов которого, рядом с баллонами пропана, начала искрить проводка.
Он сидел в квартире Старого Князя, чтобы быть ближе к центру событий. До нового дежурства оставалось ещё два дня, и он мог себе позволить слушать пение Бурмастера за пультом:
– «Белё-о-о-сый зверь с глазами как у лани, лани-и. – Бурмастер в этот момент отхлёбывал из непонятной бутылочки. – Полны тоски глаза его, виски болят, и капли состраданья нет в звере этом, ни в глазах, не в роге с белизной слоновой кости, чей белый блеск, скользя, по шерсти тёк, и на тоску смотрящего обрёк тот образ, будто слово „Рагнарёк“…»
Внезапно на панели замигала лампочка.
Бурмастер вслушался и сразу же созвал всех, переведя звонок на громкую связь. Смотритель солнечногорского единорога был найден в Дубне. Тело прибило к берегу Волги прямо напротив огромной статуи Ленина, открывающей канал имени Москвы. Ленин взирал, хмуро прищурившись, на труп. Лицо смотрителя вздулось и пошло чёрными пятнами.
Едва глянув на изображение, Старый Князь заявил, что так плюнуть ядом могут только три человека в Москве. Это он сам («Надеюсь, мы не будем обсуждать мою кандидатуру, да?»), другой – дед одного из присутствующих и тоже вне подозрений (жест в сторону старшего лейтенанта), третий… А третий – карлик Монстрикоз, совладелец лавки древностей и данник Хана Могиты по прозвищу Друг Мёртвых.
– Где единорог?
Оказалось, что подчинённые приехали на место и обнаружили вместо единорога хорошо сделанный манекен, исправно махавший головой и хвостом.
– А кто проверял банкира? – спросил Князь.
Бурмастер снова вывел звонок на громкую связь. Голос с явным кавказским акцентом сказал что-то на непонятном языке, но сразу поправился. Банкир дома, доложил он. Охрана ждёт гостя, прибытие ожидается через час.
И тут старшему лейтенанту позвонили. Он даже вздрогнул от неожиданности – потому что звонок был из другой жизни, что ещё вчера была главной. Звонил сослуживец и просил подмены в воскресенье. Сослуживца, что хотел провести день с семьёй, выдернули из дому на усиление – на «Спортивной» горела лавка древностей. Громко взрывались банки с заспиртованными младенцами, и стелился по Пироговке удушливый дым от антикварных масок и амулетов. Хозяина не нашли, зато из лавки вытащили живого козла и насмерть перепуганную обезьяну.
– Вот-вот. Ребятки, поедемте, пока не опоздали. – И Старый Князь вскочил с кресла неожиданно легко, как юноша.
Когда они повернули с шоссе направо и миновали Москву-реку, Бурмастер хмуро сказал:
– Видал я в гробу эту Рублёвку – отвратительный тут разрез. Бурили вон там и вот тут, да. Отвратительно, честно я вам говорю.
В тот момент, когда они подошли по дорожке, засыпанной битым кирпичом, к дому в английском стиле, то услышали из открытого окна на втором этаже звон разбившегося стекла.
– Пойдём потолкуем с хозяином, – сказал Старый Князь. – Кажется, он не в духе.
Они тихо, но не без труда отперли дверь и ступили в сумрак парадной залы с лестницей. Не раздалось ни звука, и старший лейтенант было решил, что хозяин напился и заснул.
Можно было поговорить и так, внезапно разбудив и ошарашив. Но оказалось, что банкир Миканов совершенно не был расположен к разговору.
Он вообще не мог говорить, потому что финансист Миканов висел на тонком брючном ремне и язык его вывалился изо рта. По иронии судьбы у него случилась чудовищная посмертная эрекция, и Старый Князь только поцокал языком, увидев это безобразие.
Защемлённые рамой, рвались в комнату занавески, и холодный осенний воздух лился с балкона.
– Вот так, – сказал Старый Князь. – А был ли мальчик-то? Да и то верно. Темна вода в полынье.
– Может, он, шалун, только пальчик отморозил.
– И пальчики, грозящие в окне. А мальчики пропавшие – в глазах.
– Утопшие в глазах, как в двух озёрах.
– Или туманах.
– Глядят в озёра синие, в полях ромашки рвут.
Старый Князь цыкнул на них, и пришлось идти вон. Веселиться было нечего. Потенциального заказчика убрали, как пешку с доски. Это доказывало, конечно, что заказчик не потенциальный, а самый настоящий, но ниточка оборвалась.
Знахарь был единственным, кто относился к ситуации даже с некоторым весельем. Много времени он провёл в уединении, и теперь ему было забавно разгадывать головоломку с единорогом. Самих единорогов, кстати, он не любил и почитал их за животных туповатых и никчёмных. Что русский индрик-зверь, что единороги крылатые вавилонские, что белые китайские, что пахнущие рыбой персидские, что прочие – ему вовсе не нравились. Знахарь считал, что выгоды от них меньше, чем забот.
Однажды он сам составил какой-то страшный яд из ягод, что выросли на месте смерти чёрного единорога, и травил им крыс в подполе, да тем польза окончилась. Крысы, как оказалось, выжили, яд оказался нестойким, и в результате обнаружились сплошные убытки.
К тому же единорогов приходилось охранять от людей (разного рода безумцев, помешанных на вечной жизни и половом величии), следить за продолжением их рода… Нет, всё это ему не нравилось.
Но всё-таки единорог был доброй скотиной, к тому же хоть и пугливой, но довольно красивой. Он действительно стал чем-то вроде банкноты, бумага которой сама по себе стоит мало, зато является символом некоторой ценности. Уничтожь банкноту, порви её – и ценность потеряется вместе с ней. Так и здесь: случись что – завоют, заплачут прочие колдуны, разладится спокойная жизнь у всех, и начнут ловить рыбку в мутной воде какие-нибудь пришлые люди.
Поэтому несчастное животное нужно вернуть на место.
И теперь Знахарь, валяясь на чужой кровати, решал задачу поисков, как задачу шахматную, сложную, но интересную. В этой задаче была только одна хитрость – но хитрость главная. За него, вместо него, но с его тайной помощью с этой бедой должен был справиться не он, а его внук.
Внук должен был, если что, занять его место. Внуку нужно было передать свою память. А кроме памяти и внука, больше в его жизни ценностей не было.
Поэтому Знахарь лежал на огромном покрывале в квартире Старого Князя и думал, как найти иголку в стоге сена.
Старый Князь набил тонкую, похожую на дамскую, трубку ароматным табаком и прикрыл глаза. Он понимал, что Знахарь хитрит, но поделать ничего не мог. Хоть друзья и превратились в коллективный разум на это время, он всё же не мог свободно путешествовать по чужому сознанию.
– Как будем выручать? – прервал он наконец молчание.
– Тут самое главное не как выручить, а как найти.
– Ну да – всегда самый главный вопрос «где?». Это в тебе говорит специалист по транспортным и пассажирским перевозкам. Если нельзя танцевать от заказчика, будем исходить от признаков предмета поисков. Ты можешь поговорить с геофизиками – дело в том, что единорог будет притягивать к себе воду. По идее, должно твориться что-то непонятное с грунтовыми водами.
– Знаешь, сколько времени нужно на это? Я имею в виду мониторинг.
Но времени не понадобилось. Знахарь, кряхтя, поднялся со своего ложа и включил телевизор. В новостях они увидели придурковатых дачников около родника, забившего прямо у правления их кооператива.
Старики и старухи, как фламинго, стояли, поднимая то одну, то другую ногу, в луже и щурились в камеру. Трогательная старческая радость была разлита по их лицам.
Знахарь с Князем вновь разложили живую карту и принялись орудовать странными инструментами, похожими на циркули.
– Сюда пошло, вот сюда, вот-вот. Это Лукино. Это Лукино, точно.
– Лукино – странная местность. Там целая дивизия стоит, и ещё других воинских частей пяток. Все за крепкими заборами. Обыщемся.
– Всё куда проще. Знаешь, где проще всего спрятать лист?
– В лесу.
– А книгу?
– В библиотеке.
– А единорога?
– Опять в лесу.
– Так. Не вышло. Урок не впрок. Единорог похож на лошадь, и легче всего его спрятать на конюшне. Жан Маргулье говорил, что можно лицом к лицу столкнуться с единорогом и не быть уверенным, что это он. Так и здесь: если хорошо поставить дело, то никого не заинтересует, кто там хрумкает морковь в темноте.
– А они едят морковь?
– Ты совсем тёмный. Отчего ж единорогу не есть морковь? Внук мой любит. Я вот, например, сам ем, и что?
– А скажи-ка, любезный, – Князь повернулся к своему секретарю, – не в Лукино ли конюшня «Холстомер»?
– Именно в Лукино, именно «Холстомер», ваше сиятельство, – отвечал тот, уже выводя нужную карту на общий монитор над столом.
– Хорошее название для конюшни, – одобрил Знахарь. – Цепляет.
Старший лейтенант пожарной службы сильно продрог.
Они с Бурмастером уже два часа лежали в кустах около забора конюшни. Прямо над ними тонко пела на ветру жесть большого рекламного плаката. Там значилось: «Конюшня у яхтенного клуба. ВИП-сауна. Круглосуточно баня, бассейн и караоке». «Это описание ада», – подумал пожарный. И ещё старший лейтенант подумал, что если бы жил тут, то взорвал бы круглосуточное караоке к исходу вторых круглых суток.
– Полезем через забор?
– Видишь ли, старлей, тут не всё так просто. Задурить местную охрану невозможно. Можно, конечно, отвести глаза часовому в соседней части, угнать танк да пробить забор. Но понимаешь, всё это скотство. В буквальном, так сказать, смысле. Передавим каких-нибудь ни в чём не виноватых лошадок, разумеется, ничего не найдём, ничего не сделаем, только устроим скандал. А единорога тут же зарежут. Он живой, конечно, дороже, но тут они пойдут на принцип. Не доставайся же ты никому – и всё такое.
– Ну так как будем выручать?
– Тут самое главное – не как выручить, а как найти в этой куче лошадей, да потом что с ним делать. Куда везти, где прятать – вот и лежи жди. Старики пока за нас думают, да только пока ничего не придумали.
– Время-то не ждёт.
– Ну вот ты тогда и придумай. Зачем тебя иначе судьба привела?
Старший лейтенант жевал травинку и думал: действительно, зачем он здесь? Что он может сделать и каково его место среди этих людей и не совсем людей? Его специальность – огонь и вода. Его дело – сводить вместе огонь и воду, но что он должен сделать тут?
К тому же он сейчас замёрзнет, как кладоискатель. Нет, как старатель – прямо на золотой жиле, но без спичек… Стоп-стоп!
– Кажется, я знаю, что делать. – Он тронул напарника за плечо. – Скажи, Олежек, ты читал Джека Лондона? Про золотую лихорадку? В смысле, про Аляску?
– Читал.
– А помнишь, как он говорит о том, как важно чтение книжек?
– И что?
– Чтение книжек, например, может даже вылечить массу народа от смертельных болезней. Цинги, например.
Впрочем, прежде чем всё объяснить, старший лейтенант перевернулся на спину, вытащил телефон и принялся набирать номер, держа аппарат над собой. Сержант из его старого пожарного расчёта отозвался мгновенно, будто и не прошло двух лет, и не текла сейчас меж ними глухая ночь. Сержант выслушал всё, не задав ни одного вопроса, и сказал, что будет через час.
Он приехал через пятьдесят пять минут на разбитом жигулёнке, который, чтобы не спугнуть его грохотом охрану, они оставили далеко на дороге.
Втроём они долго таскали коробки, а потом устанавливали то, что сержант называл словом «направляющие». Когда всё было готово, сержант отмотал длинный шнур и тут же достал из кармана большой кусок колбасы и засунул в рот как сигару. Старший лейтенант вспомнил, что он давно ничего не ел, но в кармане обнаружилась только одна-единственная морковка.
– Кажется, всё. – Бурмастер покрутил головой. – Итак, неконтролируемая паника нам не нужна. Нам нужна контролируемая паника.
Старший лейтенант зажал крестик зубами на счастье и махнул рукой. Сержант нажал кнопку.
В ночном воздухе засвистело. За конюшней треснуло и полыхнуло. Учебная пиротехника, украденная со склада, сработала как надо. Это были не пожароопасные петарды, нет. Непосвящённому могло показаться, что пожар идет к конюшне широким фронтом.
Кто-то за забором закричал, вспыхнул и тут же лопнул прожектор. Контролируемая паника надувалась стремительно, как воздушный шар на газовом баллоне. Хлопали двери, и – о радость! – они услышали звук заводимого мотора.
На пятой минуте ворота распахнулись и, медленно набирая скорость, из них выполз лошадиный фургон.
Они дождались, когда он минует крутой поворот к шоссе, и Бурмастер со старшим лейтенантом прыгнули с двух сторон на подножки кабины.
После непродолжительной возни они перевели дух уже внутри.
– Ты какой-то жестокий, – сказал наконец Бурмастер. – Ты в людей стрелял когда-нибудь?
– Стрелял.
Старший лейтенант сказал не совсем правду. Он стрелял всего один раз, и не для того, чтобы поднять панику, а чтобы её прекратить. Он стрелял над толпой, чуть не раздавившей первых выбежавших из горящего кинотеатра. Поэтому, не вдаваясь в подробности, он перетянул разбитый кулак платком и тронул фургон с места.
Они миновали несколько деревень, выехали на большую трассу и погнали к монастырю.
Сотни глаз следили за ними, но только одни наблюдатели пока боялись вмешаться, а другие считали, что это уже без надобности.
И всё же, когда, казалось, всё кончилось, им под колёса метнулась невесть откуда взявшаяся старуха. Бурмастер не успел крикнуть, что это вовсе не старуха и лучше бы не тормозить, но его уже впечатало лбом в стекло.
Фургон развернуло поперёк дороги, что-то внутри потекло и захлюпало, и старший лейтенант понял, что дело плохо. Что оно ещё хуже, он понял, когда его, выбравшегося наружу, тут же прижали к дверце кабины и показали нож.
Нападавших было двое. Один высокий и худой, а второй маленький, низкорослый, да что там – карлик.
Тут бы хорошо знать какое-нибудь заклинание, как его дед, подумал он. Начать швырять в неприятеля огненными шарами. Но нет у него огненных шаров, разве что… Он было думал мрачно пошутить, но вдруг вспомнил, что как раз такое огненное оружие у него есть.
На китайских петардах, что он отобрал у мальчишек на пустыре, как раз и было написано: «Файрболлс».
– Ключи отдай, – сказал ему карлик, не убирая ножа.
Они неловко, обнявшись, как молодожёны, ступили на подножку. Карлик держал нож у его горла и дышал ему в ухо, и старший лейтенант ощущал странный запах, исходивший от карлика. Это был не смрад, но тлен. Скучный и унылый запах, которым пахнут отсыревшие матрасы на дачах по весне.
Не оборачиваясь, старший лейтенант протянул руку, да не к ключам, а к своей куртке. Шары были там, и он тихо зажал их в руке, пропустив вытяжной шнурок между пальцами.
Он взорвал их прямо в руке, перед носом карлика.
«Кажется, мне оторвало кисть», – успел подумать старший лейтенант, пока не пришла боль. Однако и карлик визжал, катаясь по асфальту. Кажется, у него уже не было носа.
Второй незнакомец сделал к нему шаг, но сзади, постреливая из ружья в окно, приближался его сержант на своём дребезжащем автомобиле. Но не это испугало врага – со стороны леса, меняя форму, словно тени, мчались всадники. Всадники были ещё чернее, чем ночь, и даже в ночной темноте их контуры выглядели как чёрный бархат на сером.
Долговязый оглянулся и как-то незаметно исчез. Он не растворился в воздухе, не убежал, а как-то просы́пался, как просыпается песок сквозь пальцы.
И тогда пришла боль.
Бурмастер, прижимая одной рукой платок к разбитому лбу, полез открывать дверцы фургона.
– Уздечку пока не снимай, – руководил Старый Князь. – Он сразу слушаться перестанет. Потом снимем.
Единорога вывели, и он встал перед монастырской рощей, куда они добрались медленно, со странным эскортом. Однако, когда уздечку сняли, индрик-зверь никуда не убежал, а всё так же стоял, время от времени взмахивая хвостом.
Старший лейтенант сидел на бревне, баюкая перебинтованную руку. Он был готов поклясться, что руки у него нет, но теперь она определённо была. Может, когда он потерял сознание, её давали вылизывать единорогу? Это надо будет выяснить, но потом.
Старый Князь повернулся к нему:
– Надо бы что-нибудь дать бедному животному. Есть у тебя что-нибудь?
Старший лейтенант достал морковку и, очистив её от табачных крошек, протянул единорогу.
Единорог всхрапнул и захрустел морковкой. Старший лейтенант вернулся к бревну и сел рядом с Бурмастером. Только сержант в одиночестве громко и шумно что-то ел в машине у них за спиной. Нет, не ел, а жрал. Старший лейтенант поразился этому животному миру – спереди индрик-зверь хрустит морковью, сзади бывший подчинённый хрюкает и давится, как кабан. Безумие какое-то. Где вот только дед? Ясно, что он всё знает, но в его манере выйти из-за дерева и спросить: «А что тут у вас случилось?»
– А вот ещё был у нас такой случай, – сказал Бурмастер. – Мы кентавров ловили. И вот один кентавр…
Старый Князь толкнул Бурмастера под локоть:
– Поделитесь, юноша…
Тот с сомнением достал пачку «Беломора» и, щелкнув, выбил из неё папиросу.
Старичок ловко зацепил её наманикюренными ногтями, выдернул и совершенно неожиданно сделал из мундштука «дембельскую гармошку», перед тем как вставить в рот.
Они задымили уже втроём.
Единорог пасся на лужайке между деревьями. Сделав несколько кругов, он забрёл в орешник и обиженно замычал, запутавшись рогом в ветвях.