Сторонясь ото всех, тщательно оберегая маленький железный сундучок, запертый в комоде, Солодовников умер так же неожиданно, как и его брат.
Мы сидели у камина долго.
Поговорили уже и о политике, и о погоде. В комнате, настоянное на табачном дыме, царило спокойствие и расслабленность – день наш, никуда ехать поутру не надо, торопиться некуда. Меня взяли с собой из жалости – я долго просил познакомить меня с Академиком, что жил на краю Тимирязевского парка в бывшем посёлке художников. Академик был, впрочем, не художником, а архитектором.
Наконец товарищ мой, пожарных дел мастер Терехов, повёз меня к Академику. Он ехал туда с отцом, который сидел на заднем сиденье, будто большой филин.
Меня посадили на переднее, и мне всё казалось, что большая птица внимательно меня изучает – не клюнуть ли в затылок? Но я почувствовал, что быстро прошёл проверку. Отец Терехова жил где-то за городом и виделся с сыном от случая к случаю. Но между ним и сыном чувствовалась крепкая связь, и расстояние им явно не мешало.
Теперь я слушал стариковские разговоры, сам не вмешиваясь в них. Академик тоже внимательно смотрел на меня, взвешивая. Я был оценён и найден не слишком лёгким, но годным для того, чтобы сидеть у камина.
Академик говорил о том, что меня всегда интересовало, – он служил в Архитектурном надзоре. А слово «архитектор», как я всегда помнил, означало человека, надзирающего за устойчивостью. Архитектурный надзор занимался очень странными делами, и не сразу я узнал, что его епархия – не только устойчивость зданий, но и устойчивость мира вообще.
Меж тем Академик со стариком заговорили о городе, я вступил тоже и сказал какую-то глупость. Тогда Академик, обращаясь ко мне как к профану, адепту нулевого градуса, объяснил:
– Этого ничего нет, никакой Москвы нет. Это несколько утешительная новость для всей провинции, где столица – это город снобов. «Москва – не Россия», и ближе всего понятие «внутри Садового кольца», но и это только один из городов.
Так вот, никакой Москвы, единой Москвы, Москвы вообще – нет. Есть название, сделанное из гигантских бетонных букв на Окружной дороге, есть «номерные знаки Московского региона», есть, наконец, мэр и правительство Москвы. А Москвы вообще нет. Потому что, мой любопытствующий друг, вместо одного города есть примерно две дюжины. Это совершенно разные города – в них живут разные люди, там стоят дома, не похожие на дома в соседних городах, там другие цены и другой обряд жизни. На одном и том же трамвае можно проехать через три-четыре города: в первом из них среди парковых кустов белеют дворянские колонны, в следующем – не говорят по-русски, в третьем – куётся железо, пока горячо, и закаляется навеки сталь, а в четвёртом переводят нефть на бензин и мазут. Места стыков всегда видны – нужно только присмотреться. Для этого не нужно специальных приборов – можно просто, пересекая границу в троллейбусе, оторвать взгляд от книжки и обнаружить явные знаки. В послевоенном Берлине между зонами были установлены белые щиты с надписями типа «Вы покидаете советский сектор» и на обороте «Вы въезжаете в американский сектор»; если присмотреться, ты увидишь эти знаки и в Москве.
Я слушал Академика и думал о том, что гораздо раньше, чем Москва расширилась на юго-запад и стала больше чуть ли не втрое, Кольцевая дорога уже не ограничивала её. То, о чём говорил Академик, – московские города давно выдавливались за овал Кольцевой дороги, будто зубная паста из дырявого тюбика. Москва сверху, если глядеть на спутниковый снимок или карту, похожа на древесный спил, где вокруг древнего города, града, наросли годовые-вековые кольца. Были времена, когда город кончался за Кремлёвской стеной. Боровицкий холм – вот тебе и весь город. Но мгновенно вырос рядом посад, ограждённый земляным валом. Потом была выстроена стена Китай-города, затем возник Белый город. Его граница и сейчас зрима – на месте крепостной стены, которую строил знаменитый зодчий Фёдор Конь, нынче шумит Бульварное кольцо. За ним пришёл черед Земляного города в границах Садового кольца, потом Камер-коллегия учредила новую границу – Камер-коллежский вал. Его сохранившуюся часть всяк может увидеть в Лужниках, где по гребню вала проходит Окружная железная дорога. Собственно, эта железная дорога, построенная в 1908 году, надолго стала границей города. Но и в пределах колец то и дело завязывались, как почки на дереве, новые метафизические города – в Замоскворечье, на Лубянке, у устья Яузы, на Арбате и у Тверской заставы, на Сретенке и у трёх вокзалов. Город рос, расплывался кляксой по карте.
В феврале 1931 года грозное политбюро отделило Москву от области. И потом Москва жила, понемногу отхватывая у области населённые пункты, и в шестидесятом получила границей Кольцевую дорогу.
Это я знал и так, но меня интересовали именно межевые знаки, границы между московскими городами.
Потом младший Терехов пошёл в сени за дровами. Вязанка была красиво упакована в блестящий пакет с биркой. Было чудно́ топить камин в доме, стоящем на краю леса, покупными дровами, что только что лежали в магазине между шампунями и свежей клубникой.
Я посмотрел на его отца – тот сидел, прикрыв глаза, будто спал. Отец всегда был занят странными вещами, и Терехов никогда не спрашивал, зачем папа исчез на месяц или отчего сыну надо везти через весь город настоящего шамана с бубном. Как служба Архитектурного надзора была связана с этими чудесами, он знал не так много, а мне рассказывал ещё меньше.
Нас окружала тишина. Виноградная гроздь из многих городов, огромный улей из миллионов сот, который никогда не спит, будто растворился в морозной ночи. Будто нет ничего – ни тысяч ночных машин, ни холодного света в операционных, ни воя «скорой помощи», ни движения под землёй, ни плывущих в небе самолётов. Рядом, практически за забором, потрескивал зимний лес. Скрипели и тёрлись друг о друга сосны. Там, в отдалении, было кладбище академиков – это были другие академики, что занимались своими сельскохозяйственными науками в глуши, пока Москва не обступила их опытные поля. Сельскохозяйственные академики легли в землю между сосен, и это было странное кладбище, на которое редко кто забредал, а когда туда случайно выходила по тропинке влюблённая пара, то бежала со всех ног.
Всё спало: и лес, и мёртвые академики, и жучки под корой, и червяки в грунте.
Вокруг был мягкий снег, первый настоящий снегопад года.
Где-то в глубине Тимирязевского парка заухала ночная птица.
– Всё равно тревожно, – будто услышав мои мысли, сказал отец Терехова. Впрочем, никакого «будто» не было, я верил в то, что старик действительно слышал мысли, да и не только мысли.
– Чего боишься? – спросил Терехов-младший.
– Известно чего боюсь, – ответил старик. – Смерти боюсь. Вернее, опасаюсь.
Академик ушёл на кухню и зазвенел оттуда бутылками. Я тоже поднялся и в дверях услышал голос друга:
– Тогда я тоже опасаюсь. У нас служба известно какая – девки любят, форма красивая, а пожар начнётся, прям хоть увольняйся.
– У нас опасности разные, – отвечал ему отец. – Ты не забудь мне напомнить, я тебе расскажу смешную историю про прежнего хозяина этой дачи. Вернее, про бывшего хозяина мастерской. Тут, видишь, всё перестроено, а ведь на месте камина раньше была печь для отливки статуй.
– Целых статуй?
– Ну, маленьких статуй. Скульптор был минималист, не чета знаменитому соседу.
Действительно, рядом из-за забора выглядывала огромная голова Ленина, не пригодившаяся к какому-то памятнику.
В дачном посёлке, что замолк вокруг, казалось, все уснули. Никаких скульпторов здесь давно в помине не было, участки несколько раз поменяли своих хозяев, бо́льшая часть домов была отстроена заново, и причудливые башенки и островерхие крыши едва выглядывали из-за чрезвычайно высоких заборов.
Я ожидал, что новые хозяева будут веселиться каждую ночь по очереди, но нет – они оказались тихунами.
Давным-давно, полтора века назад, в фальшивом гроте неподалёку отсюда молодые революционеры навалились кучей-малой на своего товарища да и убили его из своих революционных соображений. Дело это потрясло всю Россию, стало сюжетом для нескольких романов, а начальство Сельскохозяйственной академии, чтобы стереть память о нём, велело сровнять грот с землёй.
Но земля не забывает ничего.
Терехов спросил отца, знает ли он это место.
– Конечно, – отвечал старик. – У земли особая память. Земля помнит кровь, что пролилась на неё.
Он знал, что говорил. Терехов рассказал мне историю отца – просто чтобы я сам не спросил что-нибудь лишнее. Терехов-старший много лет лежал под землёй, пока не очнулся от старых заклятий. Старик был колдуном, и сын не знал даже, сколько ему лет. Да и сам колдун затруднялся с ответом и говорил, что хоть и помнит каждый свой час, но ответ зависит от способа счёта, а их может быть множество.
Академик, как-то участвовавший в этом разговоре о возрасте, сказал, что тут действует закон, схожий с современной физикой, – померив в предмете что-то одно, ты не можешь одновременно измерить что-то другое.
Но главное было в том, что отец и сын нашли друг друга, нашли давно, а казалось, только вчера. Мне всегда казалось, что Терехов привык считать себя сиротой и, когда нашелся его отец, не переменил привычек. Если уж вырастешь сиротой, то тяжело впускать в свою жизнь незнакомца, да к тому же колдуна.
Ночь заканчивалась, но чувство тревоги не отпускало.
– А почему проезд тут называется Астрадамский? – спросил я невпопад.
– Разные есть мнения по этому поводу, – начал Терехов-старший. – Говорят, что из-за царской фермы. Но я был тут при Алексее Михалыче – никакой фермы тут не было.
– Ферма при Петре была.
– И при Петре не было. Глупости это всё. Амстрадам Предсказамус. На самом деле здесь жил колдун Остроган и…
И тут старик встрепенулся.
Он насторожился и через мгновение действительно услышал что-то. Это был крик, человеческий крик, однако не громче треснувшей в лесу ветки. Нормальный человек ничего бы не услышал, но старик был уж точно непрост, да и человек ли он был – непонятно.
Старик неожиданно легко выскочил из кресла-качалки и позвал хозяина дома.
Все быстро оделись и вышли, скрипнув задней калиткой, в черноту парка. Академик внимательно посмотрел на меня, но, видимо, решил, что и я не помешаю. Спокойное течение ночи нарушилось, и я с сожалением чувствовал, как исчезает дремота.
Мы шли по аллее всё быстрее и быстрее и наконец, ведомые стариком, сойдя с дорожки, побежали, проваливаясь по целине.
Свежие следы шин тянулись по просеке.
Мы скорее угадали, чем увидели, тело, лежащее чуть в стороне, под деревьями. Снег успел припорошить его, но, когда они подошли ближе, даже в сумраке стало видно, что человек лежит в тёмной кровавой луже.
Старик наклонился к телу:
– Это Земляникин.
– Земляникин? Ты его знаешь? – Терехов-младший спросил просто так, он был уверен, что отец знает всех.
– Точно, это он, – поддержал старика Академик. – Хранитель Музея Сельхозакадемии. Этот Земляникин даже заходил ко мне как-то…
Хранитель музея лежал на просеке, таращась в начинающее светлеть небо.
– Как ты думаешь, почему он здесь?
– Вероятно, он бежал к нам за помощью? Вдруг ему мог помочь только ты? – Терехов вопросительно посмотрел на отца.
– Я знал Земляникина давно, это был человек внимательный и аккуратный. Если бы он бежал ко мне, а у нас как-то были общие дела, то он прозвонил бы – даже на ходу. К тому же он побежал бы коротким путём, а не сюда, к аллее с выездом на Академическую улицу. Нет, он бежал не к нам, а от нас. Он бежал за кем-то. Или хотел догнать кого-то.
Мы смотрели на человека с перерезанным горлом, и я подумал, что вряд ли бы стал преследовать в одиночку вооружённого противника в этом парке. Особенно этой осенней ночью – не стал бы, если… Если бы дело не стало важнее собственной жизни.
Мы помолчали, и Академик позвонил куда-то.
По звонку приехали первые милиционеры – молодой лейтенант и с ним сержант с выражением неизбывной мировой тоски в глазах.
Старик отправил к ним Академика. Тот отошёл, негромко переговорил с милицией, снова позвонил куда-то и протянул телефон лейтенанту. Тот послушал, а потом удивлённо и с некоторой опаской кивнул, оставшись на месте, когда повернули к дому.
Уже у забора парка сквозь утренний туман нам подморгнули фары. Подъехал большой чёрный автомобиль, и мы, сопя, полезли внутрь, неловко стряхивая мокрый снег с ботинок.
В залах Музея Сельскохозяйственной академии было пусто и гулко. Под сводами старого манежа печально стояло стадо чучел.
Какие-то гигантские растения колосились в витринах. (Я мимоходом заметил початок кукурузы величиной с огнетушитель.)
По музею нежданных гостей вёл молодой человек с тонкой цыплячьей шеей, поминутно оглядываясь на них, как на начальство. Когда он отворял двери, то смерил Терехова неприязненным взглядом, а перед стариками вытянулся – даже с некоторым подобострастием.
Старик вдруг остановился и сказал, обращаясь не к сыну, а ко мне:
– Вот смотри, кстати: в другой раз не увидишь. Это Зорька.
– Что за Зорька?
– Это знаменитая Зорька, которую кормил сам Трофим Денисович.
– Что, то самое академическое молоко повышенной жирности?
– Ну да. Прямо бруски масла вываливались. Невдомёк было простому народу, что корова-то заговорённая.
– Трансформер, – вмешался академик.
– А то!
Мы прошли мимо бюста самого академика Лысенко, что стоял прямо напротив бюста академика Вавилова. Два академика смотрели друг другу в глаза, и взгляды их были хмуры и неприветливы.
– Вот кабинет Земляникина, – выдохнул юноша.
Звякнули ключи на связке; скрипя, отворилась обитая рваным чёрным дерматином дверь.
– Ну-с… – Старик напружинился. – Давай глядеть.
Кабинет был не кабинет, а одно название. В запаснике музея был выгорожен уголок с письменным столом. На этом столе в шахматном порядке расположилось несколько кружек, чёрных внутри от многолетних чайных отложений.
А вокруг до потолка, насколько мог видеть глаз, поднимались железные полки с коробками. На нижней в ряд стояли банки с какими-то уродцами. Я икнул.
– Не вороти нос, сынок. Это что, я как-то пришёл в Кунсткамеру к одному нашему человеку за старокитайским сонником, так попал на полнолуние, когда младенцы общаются друг с другом. Бултыхаются в своих бутылках, руками машут по азбуке глухонемых, спирт булькает, сильное зрелище.
Впрочем, и без вечно молодых и вечно пьяных зрелище было не для слабонервных. На полках лежали странные инструменты, похожие на пыточные. Я прочитал на одной из бирок, что это влагалищное зеркальце для крупного рогатого скота. Вид у него был устрашающий.
– А это-то что? – Я ткнул в странный предмет, похожий на разводной ключ.
– Это щипцы Целищева, – ответил из-за спин всё видевший молодой человек. – Для лошадей…
Я не стал расспрашивать дальше и отошёл к окну.
Но тут старик подозвал всех к стеллажу.
Перед ними на полке чернел прямоугольник чистого, свободного от пыли пространства.
Юноша развёл руками – было непонятно, что отсюда пропало.
– Может, глянем по описи? – неуверенно предположил Академик.
– Опись? Тут не может быть описи. Как ты в опись внесёшь куст разрыв-травы? В кашпо декоративном, керамическом, коричневого цвета? Или цветы папоротника? Нет, тут у Земляникина вообще всё было логично разложено. Тут инструменты, тут – трава, а тут – живая природа.
– Это что?
– Это инструмент для того, чтобы скобки на рога накладывать. При трещинах. Видишь, тут лежат ветеринарные инструменты, а вот тут – изделия Буденновского опытного завода, то есть – историческое коневодство. Набор инструментов – малый набор Дробышева, укладка сорок восьмого года… Ну ладно, к делу: понятно, что кто-то вошёл к Земляникину, кто-то, кого он знал. Потом этот кто-то взял из коллекции Земляникина некий предмет и ушёл. Земляникин бежал за ними и был убит.
– Ты понюхай чашку. – Академик ткнул в одну из них, и старики склонились над столом.
– И верно, амплификатор. Но зачем им амплификатор? Хотели бы его зарезать, зарезали бы здесь. Зачем подчинять себе чужую волю, да ещё с таким унылым результатом?
– Мы ещё не знаем, кто это, – вдруг это обычные воры. Вернее, похитители диковин – в прошлом году чучело двухголовой черепахи из коллекции князя Епанчина продали тысяч за сто. Всё может быть.
Я с тайным восторгом слушал этот странный разговор и ждал, глядя в окно.
Там совсем рассвело, и по свежевыпавшему снегу вдруг, дробно ступая копытцами, прошло стадо свиней. Свиней подгонял человек, похожий на дворника в своём длинном фартуке, – он поддавал задней свинье лопатой по заду, и она, обиженно хрюкая, подталкивала своих подруг.
Наконец мы покинули кабинет несчастного Земляникина.
Прошел месяц. Старший Терехов требовал, чтобы его возили по антикварным лавкам и реставрационным мастерским, выбирая их по какому-то, лишь одному ему ведомому списку. Когда его сын не мог этого делать, то старика возил я.
Однажды мы приехали на Пречистенку, в Академию художеств.
– Ты войдёшь и скажешь, что из пожарной инспекции, – сказал Терехов-старший.
На заднем сиденье действительно лежала куртка его сына. Там же валялась и фуражка.
– А дальше?
– А дальше ничего не говори.
Мы вошли, и навстречу нам из-за стола поднялась девушка.
Заготовленная фраза получилась какой-то невнятной, и я как дурак разглядывал девушку. Однако старик смотрел не на хозяйку, а куда-то мимо, на подоконник.
– Я реставратор… – Голос её был тягуч как мёд, и я уставился в пол, только и успев подумать: «Что это я – как мальчик?» Женщина продолжила: – Я одна у нас работаю с металлом и деревом. Никаких проблем с проводкой. Пайки тоже нет. Жалоб не поступало.
Старик смотрел в сторону.
Перехватив его взгляд, девушка проронила:
– Да, я работаю с частными заказами, но это и так понятно…
Я подумал, что хорошо бы прийти сюда ещё несколько раз, чтобы что-нибудь проверить.
Мы вышли из мастерской, и тут я поразился тому, какая перемена произошла со стариком. Тот был бодр и весел, будто что-то радостное и светлое приключилось только что с нами.
– Так, ты не мешай, я пока позвоню. – И старик полез в карман. Дозвонившись, он крикнул в трубку: – Сундучок Фальцфейна! Я только что видел сундучок Фальцфейна!
Затем старик помахал телефоном в воздухе, будто разгоняя невидимый дым, подумал и снова потыкал в экран согнутым пальцем и сказал кому-то другому:
– Миша, тебе уже доложили? Если они взяли сундучок Фальцфейна, то понятно, что́ им надо. Когда? Ну откуда я знаю? Ну, наверное, у них есть кто-то на примете. Сейчас главное – понять, собираются ли они работать по конкретному зверю, или это заказ коллекционера. Не горячись, я не знаю, что это может быть за коллекционер.
Но для меня сундучок уже стал ненужной и неважной диковиной. На следующий день я уже шёл с реставратором высшей категории по набережной, и девушка говорила:
– Дело, конечно, в том, что никто не вкладывается в подделку картин. Гораздо лучше вкладывать деньги в подделку экспертов.
Подделки видны сразу.
Сразу.
Я поддакивал, а сам думал, когда можно будет безнаказанно обнять её за талию.
Вечером я всё же встретился со стариками из Архнадзора. Старик сидел на бульваре и пристально смотрел на дверь антикварной лавки. Академик расположился рядом и для пущей маскировки пил пиво, дешевое и отвратительное, прямо из горлышка бутылки.
– Одно хорошо – больше не надо шерстить других антикваров. Нашего карлика сгубила жадность.
Действительно, хозяина лавки, горбатого маленького антиквара, подвело то, что он сдержал слово и отдал заказчику сундук. Заказчик помог с похищением, но теперь можно было бы его обмануть, отвести глаза. Но карлика сгубила жадность к дополнительным премиальным.
На деньги волшебство карлика не распространялось. Древний сундук, из которого выпотрошили набор ветеринарных инструментов, хранился в лавке два дня, но потом хозяин лавки отдал антикварную вещицу заказчику – сумасшедшему богачу Расторгуеву, новому владельцу «Непреклонной газеты».
Расторгуев был помешан на шкатулках и ларцах, и сундук Фальцфейна должен был навсегда кануть в пыльных залах его дачи, похожей на готический замок, но тут произошло неожиданное.
Расторгуев решил отремонтировать замочек. Хозяину газет и пароходов было невдомёк, что замочек открывается через два раза на третий вовсе не оттого, что заржавел механизм. И что новый ключик вряд ли поможет делу – всё дело в магии старого Фальцфейна. Новый хозяин не знал: сундучок этот приведёт к карлику-антиквару не хуже, чем забытый на месте преступления паспорт. Весть о сундучке прошла обратно по цепочке реставраторов, пронеслась по эфиру, наполнила на мгновение телефонные кабели и попала в цепкие руки старшего Терехова.
Уж больно приметной фигурой был Фальцфейн – ветеринар при дворе прусского короля Фридриха, вылечивший за свою жизнь шестнадцать единорогов.
Приметной фигурой Фальцфейн был, конечно, не для самих антикваров и реставраторов, а для тех, кто пристально наблюдал за ними.
Я мало думал о единорогах и о пропавших из сундучка инструментах. Вернее, во мне боролась эта тайна и истории про кракелюры и искусственное старение, которые мне рассказывала моя новая знакомая. К дальнейшим действиям с сундучком меня не допускали, как, впрочем, и не позволяли касаться руками всякой реставрации.
Но гроздь городов Москвы связана, и я то и дело видел лицо старшего Терехова в как бы случайно проезжающей мимо машине – будто хлопотливая птица пролетала мимо. То младший Терехов просил меня найти каких-то непонятных людей через наших знакомых.
Доложив ему результат, я шёл к машине, разбрызгивая жидкий снег, и думал: «Это ещё не зима. Ещё будут слякоть и мерзкие лужи у переходов, когда тебе горит зелёный свет, а ступить на мостовую невозможно – перед тобой колышется коричневое море грязной воды и талого снега. Но всё равно это прекрасная осень, и завтра я снова буду слушать о старинной меди, лаках и красках».
Но на следующий день я оказался в странном месте, в лесополосе близ аэропорта. Терехов-младший внезапно отправился на пожар, и мне было велено привезти старика во Внуково.
Правда, доставить его было нужно не к общему въезду, а к специальным воротам, через которые, как оказалось, грузили радиоактивные материалы.
Мы пропустили внутрь две оранжевые машины, и по команде старшего Терехова я перегородил путь третьей.
Старик всё же не очень доверял мне и велел оставаться на месте.
Откуда ни возьмись вдоль дороги сгустились чем-то похожие на старика люди. Такое впечатление, что к оранжевому фургону сбежались пенсионеры, собравшиеся по грибы (некоторые были действительно с корзинками, но корзинками довольно странной формы). Но какие грибы в ноябре?
Водитель оранжевой машины выскочил из кабины и, петляя как заяц, побежал в поле. Несколько стариков, почти не касаясь земли, тут же догнали его, и он вдруг покорно и вяло побрёл назад.
Обратно мы поехали с одним из грибников. Старик лучился довольством и подробно рассказал о судьбе сундука. Это была мне благодарность за труды.
– …Их целью был набор хирургических инструментов для работы с единорогами. С Расторгуевым сработали втёмную. Он думал, что ему достанется сундук, и мало интересовался инструментами в нём. Да если бы ему и показали эти щипцы и зажимы, он бы всё равно ими не заинтересовался. Расторгуева интересовали только ёмкости – шкатулки, ларцы и сундуки. Удивительная какая-то у него страсть к хранению пустоты.
– Полый человек, – продолжил грибник.
– Человек без свойств.
– Человек с бульвара опционов.
– А инструменты? – спросил я.
– Если бы Расторгуеву сказали, что это набор коновала (а это ведь почти правда), то он мог бы брезгливо выбросить содержимое.
– А кто же убил Земляникина? – спросил, не отрывая взгляда от дороги, Терехов-младший.
– Земляникина убил охранник Расторгуева. Ты его только что видел.
– И что? Его отдадут ментам? Или отвезут в лес? – Терехов бы не удивился ничему – это была не его игра, не его закон, а закон нечеловеческий и страшный.
– Ты знаешь, если бы у него был выбор, то, наверное, он бы предпочёл, чтобы его убили. Нет, он жив, только теперь он не вполне человек. Впрочем, не стоит тебе забивать голову этими подробностями.
– Леденящими душу подробностями! – театральным голосом подтвердил грибник, чем-то неуловимо похожий на Академика.
– Ну да. Одним словом, зло наказано.
– Теперь вернёте инструменты в музей?
– Да откуда ж мы их возьмём?
От удивления я чуть не выпустил руль.
– Что ж вы так радуетесь? Где же набор инструментов Фальцфейна?
– А набор инструментов у карлика-антиквара. Он удрал утром, и инструменты уже вне страны. Мы отследили их до Читы, затем набор Фальцфейна повезли на юг. Им нужен единорог на юге. Китайский единорог Ци Линь, я полагаю.
Грибник согласно кивал на заднем сиденье.
– Правильно ли это? Получается, что они победили?
– Совсем нет. Они потеряли внезапность, и потом, ребята из Второго отдела плотно займутся этим…
Я поймал себя на том, что мне совершенно не хочется знать, что это за Второй отдел.
Старик продолжил:
– Я сообщил Калимову, – (эта фамилия тоже была для меня лишней), – можно считать – единорог в безопасности. Не советовал бы я никому перебегать Калимову дорогу. Тут ведь такое соревнование: сначала побеждает зло, потом мы, потом опять зло, потом опять мы – и в этих колебаниях устанавливается хрупкое равновесие.
– А что ж вы не погнались за антикваром?
– Ты знаешь, мы часто вынуждаем людей сделать что-то более ужасное, чем они собирались. Вот после той Большой войны, когда ужесточили наказания за изнасилования, женщин стали убивать. Нет, их убивали и раньше, но тут появился мотив не оставлять живых.
– Что ж, надо меньше наказывать?
– Отчего же? Просто надо учитывать, что произойдёт потом. Мудрый лекарь Фальцфейн придумал щипцы и пилу для удаления аликорна – удаления, безвредного для единорога. Если мы лишим негодяев инструментов для безопасной ампутации рога, то они убьют зверя и попросту отпилят ему рог, варварски. Если Фальцфейн придумал, как это сделать, не убивая единорога, то без его сундучка, вернее, без его набора инструментов живодёры возьмут ножовку и будут пилить по живому.
Итак, теперь у нас есть шанс, что единорог выживет.
– Как-то это унизительно.
– Ну так мы постараемся предотвратить саму угрозу. Это как ловля на живца. Как только набор Фальцфейна приготовят к работе, мы это почувствуем. А так – да. Может показаться, что никто не победил.
Через два дня мы ужинали вместе с новым хранителем музея прямо в его кабинете. Новый хранитель был тот самый мальчик с длинной тонкой шеей, болтавшейся в расстёгнутом вороте рубашки. Он ничуть не изменился с того утра, когда, семеня, вел их к кабинету Земляникина. Я с недоверием посмотрел на него, но старик успокаивающе кивнул: он наш, свой, можно доверять, не подведёт.
Они попрощались и пошли по аллее к дачному посёлку. Дачи и мастерские всё так же топорщились из-за заборов воздетыми руками статуй. Всё это давно стало странным островком внутри большого города.
Рядом из кустов выглядывала гигантская женская голова со ртом, раскрытым в ужасе – как на греческих масках. Мы прошли вдоль забора.
– Что мне нравится, так это то, что наш Академик купил участок у скульптора-минималиста.
– Не такой уж он был минималист. Помнишь историю с памятником? – заметил Академик.
– Помню, конечно. А ты знаешь, что было с этим скульптором?
Много лет назад какие-то бандиты заказали ему бюст своего товарища, погибшего в перестрелке.
Он сделал действительно хорошую работу, бандит вышел как живой – но при отливке бронзовый бюст треснул. На беду, это случилось за день до установки.
Скульптор чуть не поседел от ужаса, но вдруг придумал спасительный план: он покрасил бронзовой краской гипсовую копию и сам установил её на могиле.
Бандитам бюст очень понравился, а через неделю разразился знаменитый московский ураган, который всегда происходит в столице перед какими-то важными переменами.
И пока скульптор отливал новую короткостриженую голову, на пороге этого дома появились крепкие братки, и душа скульптора ушла в пятки. Но братки сообщили ему, что кто-то, воспользовавшись непогодой, украл с могилы бюст. Осталась, сказали бандиты, только лужа с кучкой бронзовых опилок.
Бандиты сделали новый заказ, и скульптор с чистой совестью поставил на могиле новый, уже готовый бюст. А ещё через месяц продал мастерскую и уехал, от греха подальше, в Америку.
– В Германию. Впрочем, мой мальчик, не верь ты ему. Всё было совсем не так. Это были вовсе не бандиты, да это и не бюст был…
В камине потрескивали дрова из супермаркета.
Наконец я встал, и старик посмотрел на меня с пониманием.
Он, разумеется, прочитал мои мысли и догадался, что мужская компания дала трещину.
Когда я заводил машину, то физически почувствовал спокойствие этой ночи. Над дачным посёлком стояла тишина, странная для большого города, который никогда не спит.
Только ухала, удивляясь чему-то своему, неизвестная ночная птица в парке.