Зубы. Ее всегда будоражили зубы. Как они царапали. То, как она истекала кровью. Кошмар этого воспоминания преследовал ее. Заставлял ее страдать каждую болезненную секунду той ночи. Каждая сломанная кость. Каждая слеза на ее теле, пока зубы не пронзили ее кожу. Тогда, и только тогда, она просыпалась, парализованная страхом, с жжением в горле.

Весомая тяжесть сдвинулась в нижней части матраса, и все семьдесят фунтов мохнатых мышц навалились на ее грудь, как живое, тяжелое одеяло. Только когда его мягкая голова уткнулась носом в ее шею, она расслабилась. Она в безопасности в своей постели, не истекает кровью на улице, а ее руки обнимают питбуля. Он ее лучший мальчик, всегда чувствует ее панику и отгоняет ту, прежде чем заменить чистым обожанием. Она вдохнула его запах, позволяя смеси меха и шампуня окутать ее, но только когда его язык слизал слезы с ее щек, она поняла, что плачет. Кошмары случались все реже и реже с тех пор, как она усыновила Цербера, но, когда воспоминания обрушались на нее со злобным остервенением, оставляли ее истерзанной. После нападения заснуть было практически невозможно. Вонь крови заполнила ее ноздри. В ушах звенел треск костей, а парализующий страх, который, словно цепи, оседал на ее конечностях, приковывал ее к кровати еще долго после пробуждения. Говорили, что ей повезло. Она выжила, но удачливая не была одним из тех слов, которыми она описывала себя. Ее слова, те, что преследовали ее в самые темные часы, были уродливыми. Жестокими. Непростительными.

Пока она не встретила Цербера, семидесятифунтового черного питбуля с купированными ушами, который, как утверждали в приюте, был дружелюбным, но неприемлемым из-за его суровой внешности. Его морда привлекла ее внимание в тот момент, когда она вошла в конуру. Она была одна и не замужем, и однажды в субботу, все еще хромая и испытывая боль, она увидела листовку местного мероприятия по усыновлению. Судьба затащила ее в свою клетку, и, в то время как другие потенциальные родители собак избегали его, как будто он был болен, его гравитация привлекла ее к его двери. Она была беспомощна против его притяжения, и одного взгляда в его мягкие карие глаза было достаточно, чтобы убедить ее. Он ее собака. Ее лучший друг. Ее хороший мальчик. Она хорошо знакома со злом. Она заглянула в его гнилую душу и выжила. Это животное было чистым добром, и она тут же его усыновила. Его назвали Цербером в честь трехголовой адской гончей Аида, и это имя казалось пророческим. Мифический Цербер охранял Подземный мир, а черный питбуль охранял ее тьму. Ее пушистый зверь с прекрасной душой.

Исобель Эмерсон столкнула Цербера со своей груди, поцеловав его мясистую голову, и вырвалась из-под потных простыней. Прошли месяцы с момента нападения, которое преследовало ее сон. По большей части ее спокойствие было благодаря кабану, который сейчас копался в ее подушках, но перевод в Байку уменьшил то, как часто она оглядывалась через плечо. Бель ‒ отец дал ей ласковое прозвище, и оно закрепилось за ней все эти годы ‒ в свои двадцать лет была бесстрашным полицейским, но работа детективом в тридцать один год в Нью-Йорке развратила что-то глубоко внутри нее. Она видела изнанку человечества. Это самая темная и жестокая сущность, но только после нападения страх, который она сковывала в своей душе, вырвался на свободу. Она мало что помнила из той ночи. Она ответила на звонок, который привел ее и еще шестерых полицейских на заброшенный склад, но хаос, разразившийся по их прибытии, отделил ее от группы. Врачи обвинили потерю памяти в затянувшейся травме, полученной в результате пережитого, но Бель так и не поверила их объяснениям. Той ночью произошло что-то, что оставило ее одну в темноте, плод, созревший для разграбления. Нападение было жестоким, нападавший движим кровожадностью. Бель никогда не испытывала такой мучительной боли, и поскольку она боролась и не сумела спастись от могущественного нападавшего, она знала, что именно так она и закончит. Жертва убийства, подобного тем, кого она поклялась защищать.

Но, несмотря на пробелы в памяти, она всегда помнила одну вещь ‒ зубы. Острые и наполненные страхом, они скользили по ее коже, разрезая, как лезвие хирурга. Они разрезали ее плоть, как будто они были долотом скульптуры, а она ‒ мрамором. Разрыв начался с ее горла, затем опустился от груди до живота, а затем, так же внезапно, как и начался, зубы покинули ее изуродованное тело. Никто не смог объяснить действия нападавшего. Каждая сломанная часть ее указывала на его намерения. Он не жаждал ее страха. Он хотел ее смерти, но за несколько мгновений до того, как он, наконец, потребовал ее от тьмы, он сбежал. Она выжила, покрыта шрамами, но жива, потому что хищник необъяснимым образом выбросил свою жертву.

Бель сочла невозможным оставаться в городе после того, как врачи разрешили ей вернуться на работу. Каждое здание, каждая сирена, каждый переулок таили в себе угрозу. Что-то в ней сломалось, и она ухватилась за первый попавшийся выход. Байка — необычный и относительно безкриминальный городок — нуждался в детективе, и она успела упаковать грузовик еще до того, как высохли чернила на ее контракте. С адской собакой на буксире, она сняла небольшую хижину на окраине города, в нескольких часах езды к югу от города, и сбежала из Нью-Йорка.

Бель прошаркала в свою деревенскую кухню и вытащила из холодильника кувшин, прежде чем наполнить стакан. Кошмар вырвал сон из ее тела, отбросив его вне досягаемости, и она, прислонившись к раковине, пила холодную воду. Хижина представляла собой одну большую комнату, ее кровать находилась всего в нескольких футах от того места, где она стояла, и Бель наслаждалась прохладной жидкостью, успокаивающей ее пересохшее горло, наблюдая, как храпит Цербер. По крайней мере один из них наслаждается матрасом королевского размера, занимавшим половину дома.

Часы на микроволновке сердитым красным циферблатом показывали четыре утра, и Бель пристально посмотрела на них, запихивая кувшин обратно в холодильник. Свет снаружи привлек ее внимание, когда она поставила чашку в раковину и выглянула в окно, наблюдая, как Вера ходит по своей хижине. Пожилая женщина была первой подругой Бель в Байке. Ей принадлежала хижина на противоположной стороне травянистого двора, и Бель наблюдала, как ее седые кудри то появлялись, то исчезали из поля зрения. Судя по ее движениям, Вера убиралась на кухне, и Бель ухмыльнулась, прежде чем схватить книгу со стола. «Корабли встречаются в ночи» (прим. пер.: фраза из стихотворения «Элизабет» Г. Лонгфелло, идиома мимолетных, случайных встреч), обе женщины не могли заснуть. Одна из-за возраста, а другая из-за демонов.

Цербер растянулся на обеих подушках, и Бель оставила всякую надежду оттолкнуть его с дороги. Она устроилась под ним, положив голову на его храпящие ребра, и раскрыла роман, ее глаза тонули в написанных словах, которые всегда приносили ей покой. Внезапно она перестала быть детективом Исобель Эмерсон, страдающей от беспокойства, а стала Луизой-пираткой, убегающей от единственного мужчины, которого любила…

Звонок телефона заставил ее проснуться, забытая книга соскользнула с груди, когда она потянулась к прикроватной тумбочке.

‒ Эмерсон, ‒ простонала она в телефон, в глазах все было слишком мутно, чтобы расшифровать имя на экране.

‒ Бель? ‒ нерешительность прозвучала в голосе ее напарника, и она села, его тон был предупреждением о том, что нужно готовиться к тому, что произойдет. ‒ Извини, что беспокою тебя в выходной, но тебе нужно это увидеть.

* * *

Часы на микроволновке показывали полдевятого утра, и с оттенком раздражения, смешанного с опасением, Бель включила кофейник, засунула ноги в черные джинсы и споткнулась, пытаясь сделать слишком много дел одновременно. Она была благодарна, что ее кошмару хватило приличия прийти в ее выходной, и выключила будильник, надеясь, что дополнительный сон компенсирует потерянные полуночные часы, но настойчивость в голосе ее напарника уничтожила любую затянувшуюся усталость. Она не получала звонка, наполненного таким ужасом, со времен Нью-Йорка, и узел страха, который наконец-то развязался в этом тихом городке, мстительно скрутился в ее нутре. Время ее сна имело смысл. Это было предзнаменование. Предупреждение. Угроза.

‒ Прогулка?

Она схватилась за дверную ручку и многозначительно посмотрела на Цербера, но питбуль не сделал попытки встать с кровати. Она обещала взять его с собой в поход по лесу, примыкавшему к хижине, и, хотя она знала, что собака не понимает девяноста пяти процентов ее болтовни, обвинение в его карих глазах, казалось, кричало «Обманщица», сегодня.

‒ Мне очень жаль, ‒ увещевала Бель. ‒ Если ты не сделаешь это ради меня, как насчет печенья?

Цербер с проворным стуком соскользнул с кровати и подошел к двери, выйдя наружу, и Бель закатила глаза. Если бы все жизненные проблемы можно было решить с помощью печенья.

Питбуль бродил по двору, а она надела рубашку, благодарная, что решила принять душ перед сном, а не дожидаться утра, и налила кофе в дорожную кружку. Она насыпала еду Цербера в его миску, посыпав сверху обещанным собачьим лакомством. Мотылек, привлеченный пламенем, мохнатый зверь вбежал внутрь на звук чашки, звенящей об пол, и Бель поцеловала его мясистую голову, прежде чем запереть за собой хижину. Проходя мимо кухонного окна, она взглянула на него, пока он вылизывал свою тарелку, и ее сердце жаждало повернуть назад, схватить все семьдесят фунтов его комфорта и взять с собой. Она боялась, что сегодня ей понадобится его спокойная поддержка, но ей пришлось оставить его дома. На месте преступления не место необученному животному, несмотря на его острые инстинкты и защитную натуру. Словно почувствовав, что она наблюдает за ним, Цербер перевел на нее взгляд и завилял хвостом. Маленький кнут был настолько мощным, что она услышала, как он стучал по ящикам шкафа, и улыбнулась, помахав ему рукой, прежде чем пойти к своей машине.

Двадцать минут спустя Бель подъехала на адрес, который дал ей напарник, удивленная хаосом, царившим в здании. В «Товары Люмена», принадлежавшей Бретту Люмену, располагалась его мастерская и выставочный зал. Бель однажды забрела внутрь, когда впервые приехала в Байку, но цены на его изготовленную на заказ мебель заставили ее вернуться на улицу и через весь город в комиссионный магазин. Этот человек был художником непревзойденного мастерства, его мастерство пересекало все среды. Люди приезжали со всей страны, чтобы купить или заказать его уникальные произведения, и когда Бель подошла к заместителю шерифа, наблюдавшему за входом по периметру, она задалась вопросом, какой непомерно дорогой предмет мебели был украден.

‒ Доброе утро, детектив, ‒ подоровалась заместитель, когда Бель продемонстрировала свой значок и проходя через полицейский барьер.

Желтая лента опоясывала все здание, блокируя даже парковку от зрителей и средств массовой информации, и сердце Бель сжалось.

«Зачем так много ленты?»

‒ Бель, ‒ прервал ее беспокойство тихий голос, и ее напарник, Гаррет Кэссиди, подбежал к ней. ‒ Спасибо, что приехала. Я знаю, что у тебя выходной, но… ‒ он замолчал.

‒ Что случилось?

Яма в ее животе безжалостно зияла от его колебаний, от нервирующей резкости в его голосе. Тридцатипятилетний Гаррет ростом шесть футов один дюйм, с вьющимися каштановыми волосами и ореховыми глазами был красив, как из сборника рассказов: сильный, мягкий и милый во всех отношениях, поэтому напряжение на его лице пугало ее. Оно не принадлежало этому месту, по крайней мере, с такими нежными чертами лица.

‒ Эмерсон, ‒ прервал его шериф Гриффин, и Бель стала наблюдать, как мужчина направился к ним.

В свои пятьдесят с небольшим, с седыми пятнами на бороде, шериф был добрым и умным, удивительно подходящим для своего возраста и из него получился отличный начальник.

‒ Спасибо, что приехала. Я попросил Кэссиди позвонить тебе, потому что хочу, чтобы ты возглавила это дело. Нам понадобится твой опыт.

Бель застыла, ее ноги оцепенели, удерживая на месте. Ее опыт? Она детектив по расследованию убийств. Это не случай кражи мебели, и ее сознание заполонил кошмар.

«Зубы, всегда зубы».

Она должна была знать, что они предвещают мрачное предчувствие.

Она не была готова снова с головой окунуться в бой.

‒ Что случилось?

‒ Я думаю, будет лучше, если ты увидишь сама… чтобы могла составить собственное мнение, ‒ шериф протянул ей защитное снаряжение, и Бель надела стерилизованные чехлы на туфли, прежде чем натянула перчатки.

Как только все трое были прикрыты, Гарретт направился к «Товарам Люмена», но задержался у входа, чтобы позволить ей войти одной, не закрывая обзор.

Бель глубоко вздохнула, заставляя себя быть профессионалом, прежде чем вошла в выставочный зал. Выступающие окна освещали безупречное пространство, высокие потолки создавали ощущение величия, но она их почти не замечала. Все, что она видела, было то, что парило в центре комнаты, его гротескная форма одновременно величественна и тревожна, и у нее болезненно перехватило дыхание. Она не могла дышать от этого видения, от красоты, от ужаса. Ее легкие сжались. Ее сердце грохотало.

‒ Боже мой, ‒ ее голос надломился, и дрожь этих двух коротких слов была недостаточна, чтобы передать глубину ее потрясения.