Какой человек достоин именоваться стеком? Это одна из наших любимейших тем наравне с обсуждением техники вбивания стальных крючьев в обломочную породу и способов закрепления каноэ на рифе.

Мы говорим об этом не переставая. В лагере вечерами, направляясь вплавь к стеку, или когда в синеве греческих рассветов из-под наших ног срываются вниз камешки. Мы говорим об этом в новозеландских коттеджах с лиловым ковролином. Мы продолжаем говорить об этом в шотландских пабах, где залитый майонезом картофель фри киснет на деревянных столах и мы не решаемся к нему прикоснуться.

Я надоедаю компаньонам своими типологиями. Чтобы взобраться на стек, нужно быть цепким, как краб, прилипчивым, как морская улитка, гибким, как водоросль, напористым, как дождь. Дюлак отвечает всем этим характеристикам.

Но чтобы быть стеком, качества требуются иные. Надо чувствовать себя достаточно отчаявшимся, чтобы желать отстраниться, и достаточно живым, чтобы сделать это. Сочетание тонкое, как союз пессимизма и энергии. Деятельная меланхолия – явление редкое.

Были в истории личности, которые уединялись, чтобы скорбеть. Как-то раз утром на севере Ирландии мы поднимаемся на каждую из разделенных расщелиной вершин двуглавого сорокаметрового стека (пятая категория сложности, скальная порода крепкая), мы окрестили его Сестры Бронте. Грусть подталкивает к затворничеству. В молодости оно позволительно.

Для антропологической классификации людей-стеков Дюлак предлагает имена альпинистов. К примеру, Германа Буля с его самоубийственным восхождением (с которого он всё же вернулся) на вершину Нанга-Парбат в 1953 году. Мне знаком этот тип людей, готовых на всё, лишь бы вырваться из угнетающей их жизни. Они отторгают мир во имя альпинизма, хотят умереть в снегах, но никогда этого не призна́ют. От Одиссея у них нет ничего, поскольку они скорее погибнут в сугробах, чем станут посудомойками у Пенелопы. Это стеки, продвигающиеся вперед.

Я же предлагаю писателей. Считаю стеком Бодлера. Он противопоставляет свои личные болезненные склонности всеобщему безумию. А еще Флобера: время разбивается вдребезги о его письменный стол, за которым он отшлифовывает одно предложение в неделю. Затворничество ради придания красоты единственной странице.

– Гюго? – предлагает Дюлак.

– Не думаю, – реагирую я. – В изгнании он мечтал вернуться в мир, изменению которого хотел способствовать. Стек же не предполагает возвращения.

– В таком случае Бодлер и Флобер тоже не подходят. Они писали, чтобы их читали. А стеку нужно забвение.

– Ты прав.

* * *

У искромсанного побережья Шотландии мы поднимаемся на сотый стек. Позднее, на Фарерских островах, когда, покорив сто шестой, мы соберемся уезжать домой, Дюлак скажет: «Хорошо, что завтра возвращаемся, а не то рано или поздно мы бы убились».

Наш сотый – это донжон высотой семьдесят метров, башня из рыжеватого гранита с пучком жухлой травы наверху. Вечером мы празднуем покорение сотого стека в прибрежном пабе – старинном, основанном в 1900 году, заведении с интерьером, напоминающим спальный вагон. Мои друзья пьют темное пиво, которое пахнет размоченными сухарями. На разноцветном витраже у деревянной лестницы изображен кнорр, корабль викингов, плывущий между стеками. Мы уже приближаемся к воротам норманнов[112], но еще слышим звуки скрипки.

* * *

Наше определение наконец вырисовывается. Каждый стек в этом мире рано или поздно исчезнет. Окончательно и бесповоротно. Умрет несмирившимся, как говорят антильцы, вспоминая некоторых представителей своего многострадального народа. Человек-стек не желает ни славы, ни возвращения на землю. Его девиз заключается в двух словах: тишина и забвение. Добавим к ним еще красоту.

Разбойник из Шервудского леса мечтает изменить правопорядок.

Немецкий философ встает по ту сторону добра и зла, но обещает разбивать молотом идолов.

Узник замка Иф сбегает, чтобы отомстить.

Русский диссидент, изгнанный на другой континент, годы проводит в лесу, ожидая благоприятных условий для возвращения к родным степям.

Робин Гуд, Ницше, Монте-Кристо и Солженицын – не стеки. У каждого из них есть четкая задача. Они удаляются от общества, однако действуют в его интересах. Разумеется, на расстоянии и тайно, но сознательно и беспрерывно. Они устремлены к определенной цели. Их изоляция – не категория бытия, а временное состояние. Иногда это даже подготовительный этап перед финальным броском.

Стек же не ждет своего часа.

Другое дело – Кафка. Непонятый, он показывает деградацию личности, изображает систему как дробилку. И покорно умирает, почти не публиковавшись при жизни. Бороться с Молохом он не пытается – довольствуется тем, что с омерзением описывает его. Поэтому он больше стек, чем другие. Отвращение – движущая сила жизни (помимо прочих).

– Значит, чтобы стать человеком-стеком, надо быть бесполезным, – констатирует Дюлак.

– Да, не иметь веса в обществе, – подтверждаю я.

– Это печально.

– Это благородно.

– И кого можно признать человеком-стеком?

– Почти никого, честно говоря.

Потому что стек меняет мир, сам того не желая и даже не зная об этом. Он считает себя изолированным, но излучает свет. Мнит себя ненужным, но вдохновляет. Думает, что предан забвению, но оставляет свой след в истории. Его отдаление вызывает обсуждения. Его уход красноречив. Самый радикальный отшельник оказывает влияние на тех, кто остается на месте.

В Древнем Китае монахи уходили в горы. Они угасали, как пламя свечи, когда прогорает до конца воск. Их творчество положило начало отдельному литературному жанру – «стихам из хижины». Стихи Хань-Шаня (VII век), к примеру, любил Керуак:

ни одна больше мысль мимолетная не задержится в сердце праздном, на горе я пишу стихи…

Возможно, горный отшельник имеет такое же влияние на общество, от которого отгораживается, как и слоны в «Корнях неба» Ромена Гари. В романе один узник лагеря описывает своим товарищам по бараку, как эти животные гуляют на свободе. И это поднимает дух заключенным. Так и с китайским поэтом. Польза от бесполезных есть: утешает сам факт их существования. Вот почему никто не может быть стеком. Убегая от себе подобных, он проникает в их сознание, в их память. Отгораживаясь от тел, он поселяется в сердцах.

Какая поддержка для нас – знать о человеке, живущем где-то на вершине и макающем кисть в чернила! Как отрадно видеть башню, возвышающуюся где-то там, напротив берега!

Давайте выдумаем такую молитву: «Обещай мне, что в наше время всеобщих катастроф есть тот, кто попивает вино в хижине». И добавим: «Обещай, что стек еще стоит». Хотя бы один.

– Тессон, – говорит Дюлак, – а ты понимаешь, что моя профессия – это водить людей к ненужному?

– Точно! – отвечаю я.

– Зачем мы поднимаемся на стек?

– Выразить почтение, сделать подношение, восславить.

– И что на это говорит стек?

– Он ничего не говорит, он сопротивляется. Важный нюанс.

– Произойдет то, что должно произойти.

– Да, – соглашаюсь я. – К примеру, машины уничтожат людей.

– Волны уничтожают скалы.

– Да.

– Но это неважно, лишь бы осталась хоть пара штук.

– Вот!

Мы мечтаем о слонах. Думаем о китайском поэте. И отправляемся на стек.

Сердце замирает, мы закрываем глаза. Вспоминается Гераклит: «Один для меня равен десяти тысячам, если он лучший».

Между тем show must go on. Людская масса всё увеличивается. Технический прогресс распространяется повсюду. Интеллект становится искусственным. Разум отступает. Берег тоже. Бетон отвоевывает себе всё больше пространства. Волны продолжают свой бег.

Не беда. Кое-какие крохи еще остаются. Их и стоит любить. Посмотрите с берега на морские столбы! Они подрагивают.

Нас они не ждут. Пойдем мы, пожалуй. Они здесь. Они не рухнули.

Кому они принадлежат? Самим себе. У их подножий трепещет море. Красота окружает их нимбом.

Успокоимся-ка мы.

Стеки существуют.

Всё хорошо.