Мы приехали на другой конец света, чтобы взобраться по склонам морских столбов. Остался сущий пустяк – дать им имена. Наш маршрут объединит стеки в одну семью. Давать имена – значит любить.
Как же я завидую натуралистам эпохи Просвещения! Странствуя по terrae incognitae, они, подобно сеятелям, разбрасывали названия по еще девственному ветру, в потоках которого мчались непуганые звери.
В своем религиозном детстве я слушал теологические рассуждения благочестивых братьев-монахов, моих учителей, на тему познания мира. Если коротко, то первый человек в первое утро благодати стал наделять именами существ райского сада, чтобы показать им свою любовь и продолжить дело Творца. Божественное слово обрело плоть, человеческие слова оклеймили всякую Тварь. Иными словами, человек, по велению Создателя, удостоверил свою власть и установил контроль за овчарней, повесив табличку на шею каждому зверю и пришпилив этикетку к каждому цветку. Так и представляешь себе, как нагие библейские супруги ходят по лугу и с воодушевлением говорят: «Ты паук, а ты лютик».
Эти славные августинские мысли сегодня выше моего понимания.
Но всякий раз балансируя на вершине, мне нравится нарекать объект каким-нибудь именем и тем самым будто давать ему жизнь. Может, из сострадания, а может, из дружеских чувств придумку названий Дюлак оставляет мне. У него есть дело поважнее: вбить крюк для спуска.
Альпинисты всегда считали себя вправе давать имена тем или иным местам. В горах они усеяли склоны отсылками к каким-то своим личным подвигам или впечатлениям. Эти топонимы внесены в альпинистские гайдбуки: в Шамони уступ на склоне горы Грепон обозначен как «велосипедная площадка». В Каланках Касси узкая расщелина, такая, что с трудом протиснется человек, называется «змеиной норой». На скалах по всему миру и в книгах с описанием маршрутов полно всяких «трещин яичной скорлупы» и «столбов восходящего солнца». Альпинист использует гору для рассказа о себе. В одном случае он наделяет свою каменную любимицу-гору именем существующей во плоти женщины – пик Изабель (если жена его бросит, у него останется вершина). В другом случае, будучи сторонником монархии, он дает вершине имя своего правителя – пик Альберта I (не стоит огорчать сильных мира сего, ведь они оплачивают восхождение). А в третьем – выбирает название, описывающее географический объект, – Монблан[71] (гений очевидности).
Придуманные нами названия для стеков не должны ничего говорить о нас самих. Мы предлагаем универсальные варианты. Они не поведают о нашей авантюре, зато впишут в географический ландшафт какую-нибудь историческую или мифологическую фигуру. Вместе с тем название должно отражать суть стека, то есть символизм его существования и антиконформизм, эстетику одиночества и неприятие общественного уклада, превосходство духа над материальными вещами. К примеру, имя Марсель Пруст видится более подходящим, чем Микки.
А еще нужно, чтобы название воспевало дух места. Идеи мы черпаем в разных источниках – в зависимости от расположения стека, на который поднимаемся: из кельтских морей, азиатских бухт или пенистых волн южного полушария. «Универсальное – это локальное без границ», – гениально сказал выдающийся португальский писатель Мигел Торга. Он вывел формулу для укоренения путешественника.
В своих вариантах названий мы ищем образы, которые отражали бы одновременно народные традиции, дух Земли, местную природу и культуру, а также несли в себе символическое значение башни. Идеальным будет топоним, который соединит историю с географией, легенду – с пейзажем, частность – с универсальностью, форму – с идеей.
Имена мы придумываем не всем стекам. У многих уже есть названия, дарованные им легендами. Их можно найти на карте. Крупные морские столбы вдоль британского побережья поименованы еще в те времена, когда рыбаки разбивались на рифах. Олд-Мэн (Old Man), то есть Старик, у острова Хой и у полуострова Стоер, Дронгс (Drongs[72]) на Шетландах, Мейденс (Maidens[73]) в шотландском Хайленде обрекают на верную смерть в волнах свои изможденные тела, гордо неся многовековое имя. Порой встречаются и гэльские названия, например, Бодах и Калех (Bodach и Chailleach – старик и старуха), которые дали двум скрюченным столбам.
Разве могли мы дерзнуть переименовать Пан-ди-Дзуккеро (Pan di Zucchero[74]) – гигантский корабль с чайками на макушке, расположенный на юге Сардинии, или иглу Эссадон (Eissadon[75]) – полустек в Каланках, подняться на который стремятся скалолазы со всего света? И как можно покуситься на топоним Тотемный Столб (Totem Pole) – название короля стеков южного полушария, органной трубы высотой шестьдесят пять метров, возвышающейся у базальтового берега Тасмании? На этот монумент мирового скалолазания, впервые покоренный в 1968 году, мы взбираемся весенним (для южного полушария) утром, когда высокие волны заставляют Дюлака преодолеть протоку по протянутой между берегом и стеком веревке. Подъем вызвал у нас столько эмоций, что, оказавшись на вершине морского столба, мы не имели ни малейшего желания его переименовывать.
Самое красивое название стека обнаружилось во Вьетнаме, и рассказал нам о нем наш друг Чу Бин. У края узкого горлышка на выходе из бухты Лан-Ха высится островок-скала из голого известняка. Чу Бин везет нас туда на деревянной лодке, которой управляет уже полвека; величественно восседая на корме, пальцами левой ноги он придерживает руль, а правой – рычаг газа двигателя 1960 года выпуска. Грациозно поправляя прядь седых волос и попыхивая бамбуковой трубкой, которую он то и дело набивает разным табаком, наш шкипер невозмутимо прижимается бортом к отвесной скале, чтобы мы смогли на нее взобраться; а мы по обыкновению угощаем его глотком бордоского вина «комнатной» температуры, то есть температуры тропического воздуха. И тут Чу Бин, щуря глаза в клубах табачного дыма, показывает подбородком на известняковый столб высотой не больше двадцати метров и объясняет на своем весьма своеобразном английском, что местные жители называют его Отрешенным Буддой. Улыбаясь, он взмахивает рукой, предлагая нам начинать восхождение. Короткий нависающий профиль седьмой категории сложности защищает основание стека и требует от меня немалых усилий. Я ни за что бы не справился, если бы не Дюлак, уже находящийся на вершине и подтягивающий мою веревку наподобие того монаха Метеоры, что поднимает на скалу плетеную корзину с колбасами и паштетами.
На стеке с таким грустным названием, глядя на ощетинившуюся карстовыми «лезвиями» бухту с нефритовыми водами, я постигаю мистический смысл уединения или, точнее, метафизическую сторону призыва сделать шаг в сторону. Будда Шакьямуни – один из божественных спутников стека. Изможденный аскезой пророк пробудился из небытия, сидя под сенью дерева Бодхи. Он покинул этот мир, умер по собственной воле, предался свету, не имея никакого намерения влиять на ход событий, желая лишь не вредить космосу и избавиться от гнета времени. Всякий стек – это отрешенный будда, свободный отшельник. Помолись за нас, Шакьямуни!
Случается, мы позволяем себе добавить придуманное имя к уже имеющемуся местному. Но мы никогда не заменяем одно другим! Это было бы преступлением. Мы довольствуемся лишь тем, что подписываем свои зарисовки стеков в блокнотах нашими вариантами названий. Будучи мальчиками благовоспитанными, то есть совсем не прогрессистами, мы соблюдаем элементарные правила приличия: увидев тотем, не громим его, на стены не мочимся, в зеркальной галерее лобстера не подвешиваем[76], на мемориальных табличках не нацарапываем надписи о том, что любим какую-нибудь Жинетту или ненавидим полицию.
Самое нелепое название оказалось у стека на острове Пасхи, возвышающегося напротив Аху Тонгарики – шеренги из пятнадцати моаи, что стоят спинами к морю и смотрят в небо. В водной шири в ста пятидесяти метрах от берега торчит тридцатипятиметровая «колокольня», о которую разбиваются волны Тихого океана, – это моту Маротири[77]. Вчера мы затащили Петеро на вершину стека Као-Као, получившему от нас второе имя – Птицечеловек. Сегодня приглашаем нашего друга взобраться на моту Маротири, который назовем «Маротири – Блез Паскаль».
Накануне Петеро нам рассказывал, с каким тяжким ощущением живут рапануйцы: им кажется, будто они оторваны от остального человечества, выброшены за борт. «И это навсегда», – подытожил он. А мы ему процитировали «Мысли» Паскаля, сказанные о той же боли, только словами философа: «Когда смотрю <…> на человека, покинутого во мраке на себя самого и словно заблудившегося в этом уголке вселенной, <…> я пугаюсь, как тот, кого спящим привезли на пустынный, ужасный остров и кто просыпается там в растерянности и без средства оттуда выбраться»[78].
«Боже Мой, для чего Ты меня оставил?» – говорил Иисус. «Почему ты оставляешь нас во тьме?» – будто говорит Паскаль. «Братья, люди, не забывайте о нас!» – словно говорит Петеро. Мы возвращаемся на берег. Для нас остров Пасхи стал «паскальным».
А как поступить с высокими морскими столбами у греческого острова Закинф? Это два великолепных плавника. Нет! Два белых паруса, поднятых над бирюзовой гладью рядом с отвесным берегом сто восемьдесят метров высотой. Подъем на эти башни, на эти омытые светом, пропитанные йодом скалы – полный восторг. Интересуемся их названиями у хозяев прибрежных оливковых рощ, но никто ничего не знает.
Остров хранит память о двух героических личностях. Летом 1944 года нацистские захватчики потребовали от властей Закинфа предоставить им список евреев. Православный епископ и мэр-грек организовали этим двумстам пятидесяти несчастным побег в горы, а потом протянули немецкому гауляйтеру список: «Вот ваши евреи!» На бумажном листе значились только два имени, принадлежащие им самим. Все были спасены. Наши стеки мы называем их именами: Хризостом и Лукас Каррер. Оба высотой сорок пять метров. Первый относится к седьмой категории сложности в скалолазании, подъем на второй будет попроще. Они представляют собой скалы из известняка, очень нестабильного на вершине. Имена этих двух героев внесены в список Праведников народов мира мемориала Яд ва-Шем, а теперь еще и увековечены в водах Mare Nostrum[79].
Мы же пополняем свой собственный мемориал. Морской столб неподалеку от городка Баллибанион в ирландском графстве Керри, к которому мы добирались на каяке под проливным дождем, известен как Замок Дьявола (Devil’s Castle). Когда смотришь с берега на его изломанный силуэт, то понимаешь, что свое название он оправдывает. И вот в конце мая мы высаживаемся на подножие этого сорокапятиметрового стека. Мрачную громадину испещряет желтыми прожилками лишайник. Нижняя часть глыбы выглядит так, будто покрыта золотом. Дюлак начинает подъем, не имея права на ошибку, он карабкается по базальтовым пластинам, неплотно прилегающим друг к другу. Зацепки обламываются, словно края фаянсовых тарелок. Пальцы впиваются в липкие выступы. На вершине обнаруживаем кольцо для веревки: стек уже был покорен[80]! Мы поднимаемся под шквалами ветра, спускаемся под дождем, возвращаемся в волны, снова поднимаемся по заросшему травой склону на зеленый ирландский луг. Позже мы узнаём, что этим утром Дублин признал Палестину суверенным государством. В официальном сообщении не уточнялось, в каких границах она признается, зато подтверждалось право Израиля на его существование (какие ирландцы великодушные!).
Вечером мы сидим в баре Баллибаниона и уже оставили на столе из темного дерева восемь кружков от пивных стаканов. В Европе раздаются голоса в поддержку ирландской позиции: Irish boys обладают непостижимым талантом вести вооруженную борьбу, они сплачиваются во имя общего дела. ХАМАС совершил свои преступления всего восемь месяцев назад, седьмого октября 2023 года. В пабе ноет скрипка, передаются по рукам стаканы с пивом, оно проливается на пол, и снизу поднимается теплый запах водорослей. Какая связь между героем ирландского сопротивления Бобби Сэндсом и насильниками ХАМАС, нагрянувшими из арабского мира, которые насиловали девушек, а потом пускали им пулю в лоб? Мы называем наш стек Шани Лук – именем молодой еврейки, изнасилованной и искалеченной седьмого октября. Морской столб будет стоять здесь веками – поливаемый идущими с запада дождями, отделенный от родного острова, который в день нашего восхождения косвенно воздал почести палачам. Есть ли надежда, что однажды наш топоним нанесут на карты?
Зачастую название отражает форму. Или же форма стека выводит нас на идею названия, прогнав по лабиринтам воспоминаний о некогда прочитанных книгах. На Мадленских островах, что напротив Ньюфаундленда, мы поднимаемся противовесом на вершину арки из хрупкого кремнезема, перекинув через нее веревку. Море разрушает осадочные породы. Скала крошится под пальцами. Береговая линия отдаляется быстрее, чем художники успевают ее запечатлеть. На Мадленах у суши век короток, как и у этого дня, как и у этой жизни. Нынешним вечером даже солнце уходит быстро. Стоя на вершине арки, мы видим, как вспыхивает в закатном свете скала. Недавно я прочел стихотворение «Задумчивость» из бодлеровских «Цветов зла» и теперь вспоминаю оттуда строку: «Я вижу <…> отравленный закат под аркою горит»[81].
– Дюлак, – говорю я, – давай назовем этот стек Бодлером.
Вот так одному из наших ста шести стеков мы дали имя поэта, который лучше всех прочих людей воплощает собой образ разрушающейся башни: отстранившийся от мира, оказавшийся в одиночестве, безучастный ко всему, он остановился и принялся наблюдать, как умирают цветы, пока все остальные продолжали свой бег.
Осенним вечером, греясь у костра на берегу Ньюфаундленда, мы замечаем стек, одной половиной стоящий на суше, другой – в воде. Мы обещаем себе с рассветом залезть на него. Восходящая на востоке Луна серебрит море, высвечивает небо и окаймляет скалы перламутром. В ее свете вырисовываются очертания скалы, напоминающие человеческий профиль: высоко поднятая голова, второй подбородок, отвислые щеки. «Да это же Людовик XVI», – говорит Гуаск. Пускай будет Людовик XVI. Что роднит этого доброго короля, лишенного жизни, со стеком? Он был отделен (!) против своей воли от «тела народа». По крайней мере один плюс в его низложении есть: он перестал иметь что-либо общее с толпой, перестал быть ей чем-либо обязанным, умерев за нее.
Погоня за стеками продолжается. Вихревым следом, что тянется за нами, мы разбрасываем по карте мира, будто бусины от четок, покоренные нами морские столбы. Они образуют милый сердцу караул: череду богов, героев, простых людей и известных художников – личностей, чья слава ассоциируются у нас с одиночными скалами, которые, по сути, уже не с землей, еще не с морем, но уж точно в нашей памяти.
Восхождение на стек, расположенный южнее ньюфаундлендского мыса Бонависта, потребовало от нас неимоверных усилий, зато придумать ему название особого труда не составило. Чтобы добраться на него, нам пришлось пять часов идти пешком, потом спускаться по веревке с восьмидесятиметрового отвесного берега, переправляться через протоку, которую Дюлак мастерски преодолел, несмотря на волнение на море, и подняться по скале, имеющей пластинчатую структуру. А потом нам предстояло проделать всё то же самое в обратной последовательности. Шестидесятиметровый тотем увенчан торчащими вверх елями, напоминающими характерную панковскую прическу. Так и назовем этот стек – Ирокез.
Подбираясь к вершине одной филиппинской каменной громадины, мы выходим на уступ с карстовым частоколом, возникшим в результате эрозии. Ни дать ни взять лезвия кинжалов, устремленные в небо. Оступись мы – оказались бы пронзенными насквозь. Мы с легкостью находим название для этого стека – Мисима, в честь японского писателя, который хладнокровно вспорол себе живот ритуальным мечом.
Самый визуально точный образ мы увидели в другом филиппинском стеке. По форме это один в один игрушка диаболо: два объемных конуса, стоящих друг на друге посреди бухты Сан-Педро. Некое подобие песочных часов с застывшим навеки потоком времени. Воздавая почести песочным часам, о которых написал свой самый глубокий трактат Эрнст Юнгер[82], мы нарекаем морской столб с тучами насекомых именем этого писателя-фронтовика, который любил изучать жуков.
На вершине огромной скалы, находящейся менее чем в одной морской миле от тех песочных часов, мы попадаем в загадочный мир эпифитов[83]. Этот столб мы называем Томас Мор, чтобы навсегда затвердить урок: всякий стек есть обособление, а значит, утопия.
А тот ирландский стек – вздыбленный, словно грудью прорезающий вспененные воды, дерзко «мчащийся» по Ирландскому морю наперекор волнам и ветрам, – ну как не назвать его «Диким пони» в память о писателе[84], столь полюбившемся нам когда-то?
В Италии небо нестерпимо голубое, море такое игривое, а наши души так печальны из-за необходимости покидать вершины, что всем скалам – и базальтовым иглам Липарских островов, и меловым грудам близ острова Капри, и пемзовым колоннам Сардинии – мы даем имена кинодив, которые сводили всех с ума в шестидесятые. Орнелла Мути, Брижит Бардо, Клаудиа Кардинале – стеки, искрящиеся бликами шампанского в освежающей воде. Кино «новой волны» сливается с волнами моря.
Базальтовый стек, черный, как глубины человеческой души, стоящий напротив вулкана Стромболи, мы назовем Ингрид Бергман. К нему мы подбираемся после захода солнца, чтобы не попасть в поле зрения итальянских военных. Скрытность нашего предприятия и сложность восхождения в сочетании с мрачной таинственностью вечера действуют на нас угнетающе. Мы испытываем то же, что и госпожа Бергман, чье сердце замирало на истерзанных лавой склонах гигантского вулкана, вновь начавшего извергаться[85].
Стек в Новой Зеландии, стоящий на вулканическом пляже, отшлифованном морской пеной, мы называем Ольга – вместе с двумя другими похожими скалами он образует группу, обозначенную на карте как Три Сестры (The Three Stack Sisters). Разве чеховские три сестры, тоскующие на даче и страстно мечтающие оттуда выбраться, – не стеки? А что, если эти скалы ждут, как и русские сестры, удобного случая, надеясь однажды уйти в море? Море ласкает им ноги, призывает отправиться в путь, воспевает свободу и приключения. Какое манящее приглашение! Мы считаем отошедшие от берега стеки священными, а они всего-навсего нетерпеливы – вот и весь их секрет.
На Азорах стек из песчаника и базальта, который отделился от вулканического кольца и теперь находится в миле от берега одного из островов архипелага в Атлантическом океане, мы называем Пессоа. «Да это же стеки-матрешки!» – воскликнул Гуаск. Он прав: в концепции отчуждения от мира неизменно найдется кто-то решительнее тебя. Даже самый закоренелый отшельник из кармелитов всегда обнаружит себе подобного, готового уйти еще дальше. Этот процесс никогда не закончится. Откуда такое название – Пессоа? В честь португальца с тусклой жизнью, но светлой душой, который за маской канцелярской крысы скрывал пылкую душу поэта, за ширмой посредственности сохранял незыблемость своего гения. Он последовал завету Эпикура: «Живи неприметно». И прожил серую обыденную жизнь. Его коллеги совершенно не подозревали, что он писал стихи. Пессоа придумывал себе разные личности, существовавшие на бумаге. Он всецело отдавался творчеству, при этом всеми силами стараясь вести безликое существование. Стек – это хранилище возможностей. На вершинах столбов цветут сады. И чем неприступнее столбы, тем пышнее эти сады.
Наш список стеков пополняется всё новыми названиями по мере восхождений: на очередную идею нас вдохновляет небо или же ветер нашептывает нам ее по секрету. Стек во Вьетнаме мы окрестим Симеоном в честь сирийского святого, который тридцать семь лет провел на столпе в аскезе. В ЮАР на скале из песчаника, от которой при малейшем нашем телодвижении отваливается кусок, мы хотим восславить Леопольда Сенгора, чья поэзия всегда была связана с судьбами людей его расы, он высоко поднялся и отныне возвышается еще и над океаном. На Шетландах совершенно нереальный стек, чья вершина теряется в тумане, а подножие утопает в пене, мы называем Борхесом. С него открывается такой волшебный вид, а подъем дался мне так тяжело, что теперь своей формой – булавки, дерзко торчащей из моря, – он напоминает мне одну из загадок этого аргентинского магического писателя.
А ведь поиск названия – процесс борхесовский. Приходится подбирать ключ, чтобы разгадать загадку. E la nave va[86].
Даешь название, спускаешься вниз, живешь дальше.